Милый танк - Александр Андреевич Проханов

машину по Божедомке к площади с памятником Суворову. То был резидент разведки Зимбабве, африканского государства, которое интересовалось русской политикой в Африке. Резидента звали Банго Лури. На его чёрном, как бархат, лице виднелись порезы, нанесённые кромкой раковины, следы инициации. Ушац познакомился с Банго в Хараре, на приёме в посольстве. У молодого африканца был золотой перстень с голубым бриллиантом. Ушацу объяснили, что Банго отпрыск великого племенного вождя, умевшего воскрешать мертвецов. Теперь, памятуя тот посольский приём и изящное дерево араукарии, у которого они стояли с Банго, и на перстне переливался голубой африканский бриллиант, теперь, среди снежной Москвы, Ушац пожинал плоды той завязавшейся дружбы. Банго сообщил, что в последнее время русские наёмники в Африке спешно перебрасываются в Россию. Их подразделения получают танки и вертолёты и отправляются в южные регионы России. Этих сведений было довольно, чтобы нарисованная картина становилась картиной боевых действий на Украине. Можно было отправляться к Морковину. Но оставался ещё один памятник, бронзовый маршал Толбухин. Суровый, печальный, он высился чёрной скалой среди белых снегов бульвара. К нему направил машину Ушац.

Катил вдоль чугунной решётки бульвара, видел сквозь сетку деревьев чёрного, воздетого на пьедестал маршала. Не мог вспомнить, кто из разведчиков укрылся под бронзовой шинелью. Его имя вертелось на языке, но вспомнить его Ушац не мог. Объехал бульвар, ещё и ещё раз. С разных сторон оглядывал памятник, но не мог назвать имя резидента. Он с ним встречался, помнил тень на стене, которую тот отбрасывал, но его самого не помнил. В его имени был рокочущий звук, какой бывает в испанских именах, или в итальянских, или в татарских. Они пили кумыс из деревянной долблёной чаши, или молодое вино из глиняной кружки, или гранатовый сок из узорной пиалы. Он помнил его влажные от вина губы, смуглые пальцы, сжимающие пиалу, но лицо и имя не помнил. Игра, в которую играл Ушац, объезжая памятники, иллюзия, которой он предавался, имела свойство затягивать, не отпускала, увлекала вглубь, погружала туда, где кончалась игра и начиналось безумие. В этом безумии разум уродливо распахивался, и ему открывалось непомерное и жуткое. Эти прозрения длились мгновение и исчезали. Расширенный разум смыкался, непомерное и жуткое оставляло рубец. Разум Ушаца был в рубцах, оставленных страшными прозрениями.

Ушац колесил вокруг памятника маршалу Толбухину, его одинокой молчаливой громады.

«Молчаливой громады, громады! Маршал Толбухин, Толбухин!»

Имя набухало, заполняло разум, давило изнутри на кости черепа. Кости трещали, не пускали мозг, который, как моллюск, вылезал из раковины.

«Толбухин, Толбухин!»

И вдруг полыхнуло слепо, огненно, словно разорвалась в мозгу артерия. Разум Ушаца расширился, стал огромней головы, огромней автомобиля, огромней бульвара, огромней города. Разум объял весь непомерный, ужасный, сотворенный Богом мир, в котором оказалась его случайная ничтожная жизнь. Теперь эту жизнь убирали, избавляли мир от неё, сметали, как соринку. И эта соринка, исчезая, превращалась в огонь, сжигала мир, мстила ему за свою ничтожность, за временное пребывание в мире, забирая этот мир с собой в ничто.

Помрачение затмило. Кровь из разорванной артерии залила глаза. Снег бульвара стал красным, и на красном высился чёрный памятник. Ушац потерял управление. Машина нелепо пошла поперёк потока, сея хаос, гудки, проклятья. Достигла тротуара и уткнулась в бортик. Ушац щупал потный лоб, на котором смыкался мокрый липкий рубец.

Сотрясённый, пережив кровоизлияние в мозг, Ушац отправился в Свиблово на встречу с куратором. Знакомая однокомнатная квартира, полная тусклых теней. Кладбищенская бумажная розочка в дешёвой вазочке без воды. Слащавая картина в пластмассовой раме – горы, водопад, сусальный домик. Полковник Всеволод Петрович Морковин был радушен, помог Ушацу стянуть в прихожей шубу. Его большой нос с волосками в ноздрях виновато хлюпал. Лоб был усыпан порошинками, как бублик маком. Внимательные глаза сельского учителя дружелюбно смотрели. В них дёргалось и тут же гасло моментальное бешенство.

– Ну, как Петербург, культурная наша столица? – Морковин усаживал Ушаца, расспрашивая, как путешественника из дальних стран, – Как там город на Неве?

– Петербург – не культурная, а имперская столица. И этого не отнять, – Ушац строго заступился за Петербург, смутив своей строгостью Морковина.

– Ну, да! Ну, да! – Морковин торопился исправиться. – Государь император! Его величество! Столько побед! Столько полководцев!

– Не только, – продолжал поучать Ушац. – И «золотой век»! И «серебряный!»

– И «золотой»! И «серебряный!» – повторял Морковин, стараясь запомнить. – Как бы нам вместе оказаться в Петербурге, Леонид Семёнович! Уж вы бы меня поводили. А ведь я, признаюсь, и в Эрмитаже не был. Всё некогда, всё куда-то спешу.

– У вас работа такая… – Ушац испугался, не прозвучала ли в его словах насмешка, и не насмешка ли это над самим собой. «Двойной агент. Двойной агент».

– Я хотел спросить, Леонид Семёнович, правда ли, что у ангела на столпе лицо нашего Президента?

– Сказать не могу. Но то, что ангел похож на царя Александра Первого – это правда.

– Правда, это правда, правда, – вторил Морковин, словно хотел удержать в памяти добытое драгоценное знание, а в прогорклой квартире удержать носителя этого знания Ушаца.

– А ведь публика в Петербурге не простая. Ой, не простая! – Морковин вздохнул, как если бы петербургская публика доставляла ему массу хлопот.

– Об этом и поговорим, – строго произнёс Ушац, полагая, что все пустяковые слова произнесены, и пора приступить к делу.

– Ой, не простой народ в Петербурге! – продолжал досадовать Морковин.

– Видимо, сам воздух Петербурга напоминает о прежнем царстве. Мне удалось вскрыть монархический заговор. То, что политологи называют «монархический проект».

– Как вы сказали, Леонид Семёнович? Какой проект?

– Монархический! – Ушац был раздражён неосведомленностью полковника, низким уровнем подготовки разведчиков.

– Что? Неужели хотят вернуть царя-батюшку?

– И возвращать не надо. Просто набросить на плечи нашего Президента горностаевую мантию и вложить в руку скипетр. Разве нет? – и опять Ушац испугался своей вольности. Но Морковин так не считал. Он рассмеялся, хлюпая носом.

– Где же взять горностая? Белому кролику в чёрное хвост покрасить?

– Я вам докладываю, – Ушац предлагал оставить неуместную тему и выслушать донесение, ради которого он рисковал жизнью, – докладываю. На Дворцовой набережной, у рекламного магната Лазуритова собираются монархисты. Петербургская знать. Банкиры, люди из мэрии, интеллигенция, силовики. Высочайшая конспирация. Берут напрокат костюмы, парики, шпаги, плюмажи. Камергеры, фрейлины, министры двора, кавалергарды в ботфортах. Бороды, парики, ленты, звёзды. Лазуритов – государь император. В нём кровь Рюриковичей и Романовых. Он в родстве с королевскими династиями Европы. Он устраивает балы, карнавалы, катанья по Неве, фейерверки в Петергофе. Вынашивает план захвата власти.

– Здесь подробнее, Леонид Семёнович, чуть подробнее! – Морковин морщил лоб, помещая в голову информацию, которая требовала места. Порошинки разбегались и снова слетались, воспроизводя вихревую природу мысли.

– Докладываю. Лазуритов считает, что война с Украиной неизбежна, Россия потерпит