Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Она видела, как он восхищён своим студентом, как хочет, чтобы и она восхитилась. Тьма переполняла её, поднималась из лона к груди, горлу, копилась у губ, стремилась наружу. Она хотела сообщить Ядринцеву ужасную новость, но он был весел, старался развеселить её, увлечь из печали в свою весёлость.

После ужина он присел на диван, усадив рядом Ирину, и продолжал рассуждать на тему, подсказанную студентом Сидоровым.

– Бог заповедовал Адаму и Еве трудиться в поте лица своего. Заповедь трудиться исходит от Него, значит, заповедь эта священна. Правда? Труд Священный. Пусть меня не сочтут богохульником, но сам Бог потрудился, создавая Вселенную. Излившаяся из Него Вселенная – плод божественного труда. Мы, создавая машины, рисуя картины, сочиняя стихи, продолжаем Божью работу. Ты согласна?

Ирина чувствовала, как тьма густо, твёрдо скопилась у губ, давит на губы, выворачивает их. Лицо Ядринцева казалось восхищённым. Его увлекала мысль о божественном происхождении труда. Он хотел увлечь её этой мыслью. Она чувствовала его горячую настойчивость, желание выхватить её из сумерек, оживить, разговорить, увести прочь от жутких воспоминаний. Подобно Творцу, сотворившему мирозданье, сотворить для неё чудесный мир, где плавают красные олени, расцветают дивные цветы, летают в полях серебряные балерины.

Она видела близко его любящее лицо, и оно было невыносимо. Тьма вырвалась из губ, ударила ему в лицо, оставив вмятину.

– Я беременна.

Он умолк. Она видела вмятину на его лбу, на переносице, где начинались брови. Они мучительно раздвинулись, глаза слепо смотрели.

– Я ухожу. Не могу с тобой оставаться. Я мерзкая, гнилая, грязная. Во мне чёрное, липкое. Я заразная, – она хотела, чтобы он отшатнулся, брезгливо отодвинулся, чтобы на лице его появилось отвращение.

– Ты уверена? Ты ходила к врачу? – в нём был испуг. Она, заразная, мерзкая, липкая, сидит рядом с ним. Такую он взял к себе в дом. Такая она спит в его постели, пьёт из его чашек, касается его вещей, дышит одним с ним воздухом, отравляя его гнилым дыханием.

– Ухожу от тебя, – она хотела встать с дивана, порываясь в прихожую. Она угадала в нём отвращение, ненавидела себя, ненавидела его.

– Не уйдёшь, я тебя не пущу! – он стиснул ей руку до боли. Она хотела, чтобы стало больнее, чтобы он ударил её, накричал, погнал прочь.

– Тебе нельзя со мной, слышишь? Никому нельзя со мной! Даже прорубь меня не взяла. Я отрава! Я гадость!

– Ты всё надумала. Тебе показалось. Пойди к врачу, – не было на его лице отвращения, а только страдание.

– Уеду к маме, сделаю там аборт.

– Подожди. Тебе могло померещиться.

– Нет, я чувствую. Оно созревает во мне, с каждой минутой. Растёт, всё больше, больше, как моллюск, как ядовитый гриб. Во мне растёт ядовитый гриб. Я рожу ядовитый гриб. Я дьявородица! Я проклятая! – она вскочила, кинулась в прихожую. Он поймал её, стиснул, отвёл на диван. Не отпускал, прижимая к себе.

Она дрожала, чувствовала, как сильно, властно он её к себе прижимает.

– Не делай аборт. Это наш с тобой ребёнок. В ту нашу первую ночь ты зачала. Я так любил тебя. Столько света, чудесная метель, божественный храм. Наш сын родится из этой метели, из цветного изразца, из белокаменного завитка.

– Те два азиата. Хотели убить. Нож, кровавый глаз, золотой зуб. Они изнасиловали меня прямо у храма. Я рожу азиата с кровавым глазом, золотым зубом. Не держи меня. Уеду к маме и сделаю аборт.

– Нет! Я найду специалистов. Генетическая экспертиза. Пробы у меня, у зародыша. Это мой ребёнок!

– Боже!

Он обнимал её, дышал ей в грудь. Было горячо от его дыхания. Она затихала. Ей не было легче. Но теперь она страдала не одна. Он страдал вместе с ней. Она слышала, как больно ухает его сердце.

Глава восемнадцатая

На несколько дней в Москву из Америки приехала прежняя жена Ядринцева – Нина Румянцева. Она продавала квартиру, доставшуюся от умершей матери. На бумагах требовалась роспись Ядринцева, не претендующего на квартиру жены. Нина приехала из Америки с сыном Денисом. Ядринцева при разводе разлучили с сыном, когда тому было пять лет. Нина, фотохудожница, уехала стажироваться, фотографировала небоскрёбы и застряла в одном из них, выйдя замуж за инженера «Дженерал электрик». Сменила русскую фамилию Румянцева на благозвучную для американского слуха Пресли. Теперь она жила в Калифорнии, на берегу океана, ускользнула навсегда из жизни Ядринцева, оставив в ней зарастающую быльём межу.

Свидание состоялось в ресторане гостиницы «Золотое кольцо», напротив Министерства иностранных дел с памятником Примакову. Благодатная роль хитроумного дипломата в судьбе России была для Ядринцева сомнительна. Нина спустилась в ресторан с Денисом и за чашечкой кофе ждала Ядринцева.

Он увидел их у большого окна с розовой островерхой высоткой министерства. Садовая катила бурный вал машин, будто прорвало дамбу, и гремел и бурлил поток. Бронзовый Примаков растерянно смотрел на поток, словно только что совершил кувырок над Атлантикой и запрыгнул на пьедестал.

Нина и Денис поднялись навстречу Ядринцеву, и тот счастливо испугался, увидев их. С бывшей женой не поцелуй, а лёгкое касание щёк. Сына чуть приобнял.

– Здравствуй, Нэнси, – с беззлобной насмешкой он назвал новое имя жены.

Её глаза отчужденно дрогнули, словно оттолкнули его.

– Здравствуй, Дэн, – он неловко поцеловал сына в голову, стараясь уловить запах. Волосы пахли душистым шампунем и чуть слышным, птичьим, домашним запахом.

– Я тебя задержу ненадолго.

Нина нервно развернула кожаную папку с бумагами. Ручка лежала внутри. Холёным пальцем с розовым ухоженным ногтем Нина показывала место, где надлежало расписаться. Палец ударял в бумагу раздражённо и требовательно. Ядринцев ставил подписи, смотрел на её красивый палец с моментально возникшим желанием поцеловать её руку, как в те времена, когда все её тело – пальцы, запястье с голубой жилкой, горячие подвижные плечи, груди, которые помещались в ладони, – всё было доступно, желанно. Теперь её тело скрывалось под дорогой и красивой тканью. Казалось, этой плотной тканью она заслонялась от Ядринцева. В её одежде была педантичность и завершённость. Одежда подчёркивала завершённость и целостность её нынешней жизни, которую она построила умно и тщательно и не позволит менять.

– Твоя матушка была прекрасной. Настоящая русская женщина Евгения Евграфовна, – Ядринцев отложил ручку, желал добрым словом о покойнице вернуть Нину в то время, когда Евгения Евграфовна души не чаяла во внуке и ходила за ним, слепо любя, как могут любить только русские бабушки. Но Нина не пожелала возвращаться в прошлое и не ответила. Она защищала свою новую жизнь от покушений прежнего мужа.

– Зачем тебе понадобилось продавать квартиру? Могла бы сдавать. Получала