Милый танк - Александр Андреевич Проханов

– Я больше никогда сюда не приеду. Меня ничего здесь не держит. Я не связана с этой страной, – она сказала это зло, словно пресекала посягательство Ядринцева на её благополучие. Её лицо заострилось: нос, подбородок, плечи под платьем, локти. Это была защитная реакция.

«В ней появилась готика», – усмехнулся Ядринцев, заметив это мгновенное превращение.

– Чем она тебе так насолила, страна? – Ядринцев не видел Нину несколько лет. Её новая манера резко и зло говорить, колючесть и заострённость лица, когда она выпускала шипы и отточенные кромки, – всё выдавало в ней скрытый страх. Ядринцев не понимал природу страха. Прошлое гналось за ней, а она отбивалась.

– Страна не мне насолила. Она всем насолила. Да только не все могут уехать! – она посмотрела в окно, где шумел город, населённый людьми, не имевшими возможность уехать. – Когда я поселилась в Америке, знаешь, что делала первые недели?

– Должно быть, днём и ночью фотографировала Статую Свободы?

– Я купила дорогие шампуни и мылась по нескольку раз на день. Отмывалась от России. Чтобы от меня не пахло Россией.

– Что же ты такое смывала?

– Хамство смывала, пьянство, вечную ругань, воровство на каждом шагу, безделье, беззаконие, мерзкое лизоблюдство, рабство, которое выдавливают по капле, чванливость, злобу на всех и на всё. Эти поговорочки лживые: «Сам погибай, а друга выручай», «Не в силе Бог, а в правде», «Кто с мечом придёт, от меча и погибнет». От этих словечек славненьких – водочка, селёдочка, картошечка, маслице, сальце, сёмужка, икорка, балычок, компотик, салатик. От этих улиц вахлацких – Остоженка, Пречистенка, Якиманка, Божедомка, Ильинка, Сретенка, Маросейка. От бандитских рож в Думе. От святош в церкви! – в ней злобно кипело. Там, где она жила, эту злобу не на кого было излить. В России эта злоба хлестала из неё, и Ядринцев олицетворял всё, что её терзало. Он был «салатиком», «балычком», «Божедомкой», бандитом в Думе, святошей в храме. Он слушал её жалящие слова. Она избавлялась от яда. Она пересекла океан, чтобы слить в него всю отраву. Её кровь очищалась, а он распухал от укусов.

– Но ты же русская. У тебя русский корень. Ты не можешь всё вокруг ненавидеть, – Ядринцев не умел объяснить эту ненависть, которая истребляла в ней глубокую сердцевину, что, разрушаясь, выделяла ненавидящий жар.

– Нет во мне никакого русского корня! Этот корень столько раз выдёргивали, столько раз Россию пропалывали, что в ней не осталось русского. Мой род перестреляли в Гражданскую, перебили, раскулачивая, замучили на стройках, добили в Отечественную. Я последняя в нашем роду. Увезла из России сына, спрятала от России, чтобы уцелел. Дай бог, потихонечку род возродится, но уже под другой фамилией.

Ядринцев посмотрел на Дениса. Тот сидел, потупившись. На его детском лбу сложилась морщинка. Он хотел уразуметь слова матери, в которых была мука, и причиной муки был он. Он был красиво и удобно одет. Клетчатый пиджак с кожаными вставками на локтях. Рубашка в тонкую синюю полоску. Малиновый галстук. Ядринцеву казалось, эта красивая одежда уловила сына, не пускает к отцу, не пускает в снежную страну, которая была ему Родиной и с которой его разлучили.

– Я убежала из России, успела убежать! Унесла с собой сына, как мать выносит своё чадо из пожара! Здесь опять будет бойня, чудовищная, несусветная. Опять будут казни, расстрелы, пытки. Опять заурчат во дворах ночные машины. Людей будут брать из постелей. Опять придут головорезы с Кавказа и станут взрывать дома. Опять русские пушки будут рвать кишлаки и аулы. Я убежала от русской бойни и увезла Дениса. Мы только на секунду вернулись и бежим, бежим обратно, чтобы успеть убежать. Москву станут бомбить. Тверская, такая нарядная и блещущая, станет чёрной, без единого огонька. На окнах крест-накрест появятся бумажные наклейки.

Она была жуткой пророчицей. Навлекала беду. В её красивой голове с модно уложенными золотыми волосами ревели ужасные видения. Ядринцев чувствовал, как изливаются из неё ручьи кошмара. Ему хотелось обнять её красивую голову, запечатать пробоины, из которых хлестали чёрные предсказания. Спасти от её чёрных вещаний снежную Москву, сверкающую Садовую, розовый небоскрёб министерства, памятник Примакову. Хотел уберечь мальчика в клетчатом пиджаке с огорчённым лицом, на котором Ядринцев ловил черты фамильного сходства.

– Ну, слава богу, ты уберегла себя и сына от этого кошмара. Слава богу, что теперь тебе хорошо.

– Да, слава богу! Слава богу! – она встрепенулась. В её прославлении Бога была всё та же истерика. – Я счастлива с Джейком. Он добрый, благородный, светлый. Занят полезной работой. Он относится к Дени, как к сыну. Мы путешествуем. Побывали на Аляске, в каньонах Колорадо, в Никарагуа, на Мальдивах. У Джейка лошадиная ферма. Он учит Дени верховой езде. Мы ездим к океану и жарим барбекю. Дени состоит в Обществе охраны китов. Я дружу с соседями. Они добрые, сердечные люди. Они улыбаются при встрече. Джейк ходит в церковь, он евангелист. Я тоже хожу с ним в церковь. У меня моя машина. Два раза в неделю я езжу в спа, сохраняю форму. И главное, я уверена в завтрашнем дне. Я забыла о России, отрезала Россию! – она сделала рубящий жест, отсекая от себя опостылевшую страну.

– Тебе не снятся русские сны? – Ядринцев сожалел об этой пропащей душе, не надеясь её спасти.

– Отсекаю русские сны! – она повторила рубящий жест. А Ядринцев вдруг остро, больно, с пугающей сладостью вспомнил их медовый месяц в Крыму, ночную веранду с зелёным фонарём. Они пили чудесное вино, и море катило стеклянные шелестящие волны, что, попадая в свет фонаря, становились зелёными. Они танцевали на дощатой веранде. Он губами сквозь душистые волосы искал и находил её шею. Они лежали в темноте, и в открытом окне теплились звёзды, душисто пахло цветами, и ему казалось: она светится, словно на ней не высохла светящаяся морская вода.

– Денис, какой предмет тебе нравится в колледже? – Ядринцев хотел преодолеть отчуждение, разделявшее его и сына. Выманить из оболочки, куда поместила его мать. Из этого клетчатого удобного пиджака, американской, с голубыми полосками, рубашки, чопорного взрослого галстука.

– Люблю математику, – скупо ответил сын.

– Хочешь стать, как Джейк, инженером?

Денис посмотрел на мать.

– Хочу сделать компьютер.

– Он хочет построить квантовый компьютер, – сказала Нина. Строго сдвинутыми бровями, гордо поднятым подбородком показывала Ядринцеву, что в России у сына никогда бы не возникла подобная мечта.

А у Ядринцева нежность, волнение, желание обнять сына, поцеловать тревожную складочку на его лбу.

– Денис, помнишь нашу избу? Помнишь наш огород с большими лопухами? Там были заросли чёрной смородины. Ты прятался в заросли. Мы с матерью искали тебя по всему огороду.

Денис молчал. Его глаза замерли. В