Милый танк - Александр Андреевич Проханов

не Конец мира, а Спасение мира. Ваня, отдай её мне! – Ушац умолял, прикладывал к сердцу ладонь, протягивал её Ядринцеву, словно просил подаяние. – Ну, хочешь, я встану перед тобой на колени?

Ядринцев видел, что Ушац страдает, но в страдании странным образом скрывалась хитрость, была страсть менялы, лукавство рыночного торговца. Всё вместе это было страдание, и оно икало, издавало тирольские фистулы, пахло муравьиным спиртом.

– Ты не любишь её. Чувствуешь перед ней вину, из сострадания пригрел, но не любишь. Никогда не простишь ей той ночи у Лазуритова. Они подходили к ней по очереди. Она лежала голая на диване, а они подходили, расстёгивали свои мундиры и сипели над ней, роняли накладные бороды и усы. Ты это ей не простишь!

– Замолчи, чудовище!

– Ты не простишь, а я прощу. Я люблю её. Люблю орхидею, фиолетовые лепестки, цветок фараона, цветок священного Нила. Я приму её. Всегда принимал. Ей нравится, когда её насилуют. Сначала адмирал Макаров, потом депутат Пуришкевич, потом старец Распутин. Она распутная, шлюха. Она уходила от меня много раз, я отыскивал её в грязных борделях, пьяную, исколотую. Вся рука её в дырках от шприца. Ты чистюля, прогонишь её. Ты не знаешь, что такое порок, сладость порока. Сладость орхидеи, цветка фараона!

– Убирайся прочь, мерзкая тварь!

– Не уйду, не уйду! Отдай! – Ушац вцепился в Ядринцева, стал тащить слепо, сопя, словно затаскивал в подземную нору. Ядринцев стряхнул его. Ушац молча, раскрыв мокрые, жарко дышащие губы, кинулся на Ядринцева. Тот ударом в лицо остановил бросок. Ушац слепо, с рёвом, пошёл заново. Так идут в психическую атаку, бешено, насмерть.

Они дрались среди машин. Проходившая мимо женщина из соседнего подъезда с воплем бросилась их разнимать.

– Бессовестные! Интеллигентные люди! Какой позор!

Они стояли, сипло дыша паром. Их лица были в крови. Ядринцев повернулся и пошёл к подъезду, слыша за спиной бессвязное бормотание Ушаца.

Глава девятнадцатая

Ушац отёр платком расквашенное лицо, приложил к подглазью и носу влажную салфетку, сел за руль и закружил по Москве. Он чертил круги ненависти. Кольцевая планировка Москвы способствовало кружению. Ушац окольцовывал столицу и в центр магических кругов помещал Ядринцева и Ирину. Их стискивала ненависть, они задыхались в её обручах.

Ушац колесил по Москве, занимаясь удушением. Его ненависть имела цвет. Она была золотая. Он кружил по городу и золотил его. Он выстилал улицы, покрывал тротуарную плитку, фасады зданий, фонарные столбы, летящие машины. Он золотил ненавистью купола церквей и бронзовые решётки бульваров. Он золотил – памятники. Москва была ими уставлена. Все они ненавидели и искали дом, где укрылись Ирина и Ядринцев. Искали, чтобы их затоптать.

Ушац золотил Москву. Это был перфоманс. Он выставлял столицу на выставку современного искусства. Приближалось мгновение, когда его сознание сотворяло метафору, а в ней, как жемчужина в раковине, зрела иллюзия.

По Москве топали памятники. Они сошли с пьедесталов, оставили голые гранитные тумбы, двигались с разных концов к новому зданию Третьяковской галереи. На заднем дворе стоял памятник Дзержинскому. Его в роковую ночь обвязали железным тросом, сволокли с постамента, и он качался, не доставая земли, как висельник. С тех пор Дзержинский томился в заточении на заднем дворе Третьяковки. Теперь же к нему шли памятники, чтобы взять под руки, отвести к Лубянке и водрузить на постамент.

«Сам погибай, а товарища выручай», «За други своя», «Своих не бросаем», – повторял Ушац закреплённые в народной памяти истины, согласно которым поступали памятники, вызволяя Дзержинского из заточения.

Дзержинский был среди них главный разведчик. Он принадлежал к самой древней разведке, которая шла по египетской пустыне, указывая евреям путь к Земле обетованной. Разведка носила кабалистическое число «8-200». К Дзержинскому сошлись все разведки мира, поселившие своих агентов в туловища московских памятников.

«Величие разведок, господа! Не станем лукавить, разведки правят миром! Я „двойной агент”, господа! „Агент” всех разведок! Я правлю миром, господа!» – после оскорбления, нанесённого Ядринцевым, чувствуя, как наливается под глазом синяк, Ушац находил утешение в иллюзии, что он участвует в управлении миром.

«Ближний Восток, господа, Сектор Газа! Застарелая рана. Израиль больше не может мириться. Нанесём удар, сокрушительный, беспощадный! Ни детей, ни женщин, ни школ, ни больниц, ни церквей, ни мечетей! Дотла, господа, дотла! Я укажу туннели, склады, штабы. Удар по объектам! Слышите, господа? Удар по объектам!» – Ушац яростно, двумя кулаками, ударил по рулевому колесу. Машина шарахнулась. В соседних машинах опустились стёкла, и донеслись гневные вопли.

Памятники водили бронзовыми и гранитными пальцами по карте мира, отмечая точки будущих войн. Палец Гоголя блуждал по Европе, пересёк Средиземное море и уткнулся в Ливан. Рядом воткнулись пальцы Тимирязева и Толстого.

«Правильный выбор, господа! Вырежем гнойник Хезбаллы. Долина Бекаа, Баальбек! Авианосец „Дуайт Эйзенхауэр”. Да не смутят вас женские слёзы и детский плач, господа! Возьмём в руки топор и вырубим оливковые рощи Ливана. От них слишком много тени. Нашим цветам не хватает солнца!»

Ушац управлял историей. Он чувствовал мир, как множество конфликтов между племенами, народами, странами, расами, династиями, корпорациями, конфессиями, воровскими кланами, научными теориями, эстетическими школами. Конфликтами управляли разведки. Они создавали конфликты и их устраняли. Там, где земные платформы наезжали одна на другую и земля начинала топорщиться, там разведки устраивали землетрясения, несколько городов исчезало, и наступало успокоение. Ушац рассматривал Иран, где надлежало устроить землетрясение и устранить священный город Кум.

«„Зеркальную мечеть”, господа! Университет Мустафы! Духовный лидер Ирана! Стражи Исламской революции!» – Ушац вёл пальцем по карте Ирана, и за его пальцем следовали пальцы Маяковского, Горького, Достоевского. Они нащупывали подземные ядерные центры, бункеры, где укрывались аятоллы, пусковые установки гиперзвуковых ракет, нацеленных на Израиль.

«Без промедления, господа! С использованием ядерных средств! Вековечный спор евреев и персов утомил человечество. Решим его в пользу евреев!»

Ушац предавался иллюзии. Он знал, что обладает сознанием, способным менять мир, нанося ему травмы. Находясь на безопасном расстоянии от мишени, он наносил по ней удар, устраняя из мира неугодный объект. Истреблял обстоятельство, мешавшее развиваться миру в угодном ему направлении. «Эстетика магического конструктивизма» позволяла наносить удар по объекту на безопасном расстоянии.

«Без промедления, господа! Не надо бояться жертв. Не убоимся жертвоприношений! Пусть жертва кричит на фарси!»

Ушац устранял конфликты, способствуя гармонизации мира. Он устранил конфликт на Тайване, развязав быстротечную войну между Америкой и Китаем. Устранил затянувшийся индо-пакистанский конфликт, побудив обе стороны обменяться ядерными ударами. Он вырезал из карты мира Судан, Йемен, Нигер, Венесуэлу, помещал вместо них наклейки с изображением разноцветных пташек, пёстрых рыбок, нарядных цветочков.

«Ах да, ещё бабочки! Вместо Республики Чад!»

Оставался жуткий конфликт, устранить который был призван Ушац. Конфликт