Милый танк - Александр Андреевич Проханов

слушай. В юности я уезжал из Москвы и бегал на лыжах по солнечным февральским полям. Поля просторные, ослепительные. Далёкие синие леса. На снегу стеклянные лисьи следы. Над полями кружат метели, одна, две, а то и три, как серебряные танцовщицы. Я на лыжах догоняю метели, а они ускользают. Вот-вот поймал, а она исчезнет и появится на другом конце поля. Там на поле был стог клевера, остался с лета. Коричневый среди белых снегов. Я добегал до стога и падал в сухой клевер. Он благоухал исчезнувшим летом, шелестел. Был полон полевых мышей. Они жили в стогу, прятались от холода, ели горох, зерна. Я лежал в стогу среди бесчисленных жизней. Солнце горело надо мной. Было горячо лицу, а в глазах на ресницах играли радуги. Я гонялся за метелями, и вдруг одна превратилась в чудесную балерину. Она была поднебесная, прекрасная, осыпала меня снегом, поцеловала и побежала, танцуя. Я гнался за ней, но она навсегда исчезла. Нет, не навсегда… Появилась ты.

Ирина слышала его тихий, нараспев, мягко рокочущий голос, какой бывает у сказочников. Он был сказочник, а она – малое хворое дитё. Он накрыл её пледом, утешал, убаюкивал, окружал волшебными видениями. Он был утешитель. От него шло тепло. У него были большие тёплые ладони, которыми он согрел её замёрзшие ноги. У него был тёплый осторожный голос. От клеверного стога, нагретого солнцем, исходило тепло. На ресницах его танцевала радуга, а в полях – метель. Он искал в своих воспоминаниях самые светлые и дорогие и дарил ей. Он был даритель.

– Ты видел столько прекрасного. Мне такое не дано повидать.

– Мы будем путешествовать, и ты повидаешь.

– И серебряных рыбин, которых поморы доставали из моря? Они сверкали, как зеркала?

– Повезу тебя на Белое море. Увидишь серебряных рыбин.

– Увижу тот тувинский цветок, из которого шаманы варят волшебный напиток? Люди превращаются в птиц?

– Ты превратишься в цаплю. Она, как балерина, стоит на одной ноге.

– Увижу солнечные поля с лисьими следами? И тот коричневый клеверный стог?

– Лисий след, как малая стеклянная чашечка, полная солнца.

Ирина чувствовала, как ужасное и смертельное отступает. Тихий рокочущий голос изгоняет болезнь. Разноцветные виденья вытесняют муку.

– Ты сказочник. Тебя можно заслушаться. Я заслушалась, когда ты вёл меня по Москве в метели. Было чудесно. Тот дворец, где горели окна, и казалось, там гремит бал. Тот каток, где носились восхитительные конькобежцы, чертили коньками лёд, оставляли дарственные надписи. Храм из бесчисленных блесков, лучей, самоцветов, дивное чудо. Ты сказал, что это образ Русского рая. Я видела твое озарённое лицо. Ты вёл меня в Русский рай. Ты был поводырь.

Ирина воскрешала их первый вечер, минута за минутой, дворец за дворцом, конькобежца за конькобежцем, один белокаменный завиток за другим, одну его небылицу за другой. Так искусная златошвея вышивает плащаницу, вдевая драгоценную нить, закрепляя крохотные жемчужины. Ирина хотела вернуть чудесные мгновения, когда он обнял её, поцеловал закрытые глаза, и она ждала, что он коснется её губ. Но он отступил, и снова стал виден цветной собор, чёрная под ногами брусчатка. Каждый камень был в снежной оправе.

Она больше не хотела вспоминать. Хотела остановить свою мысль. Но из снежного облака уже появлялись две мерзкие личины, ноздри в плоских носах, косые глаза, золотая фикса во рту, синий лучик ножа. Ирина запрещала себе вспоминать, чувствовала, как возвращается ужасное и смертельное. Отталкивала, заговаривала.

Торшер, оранжевый свет. Ядринцев посадил на диван. Ладони тёплые, сильные. Корица, апельсин, чудесный жар. Обнимал – было душно. Телефон загорался и гас. Лежали в ночи. На потолке зелёная тень. Ветки, как оленьи рога. Проснулась – его рука. Стеклянные коробки, алая африканская бабочка. Позвал в Петербург. Безумие. Я согласилась. Надежда на чудо, на счастье, на Русский рай. Поверила и села в его машину.

Ирина запрещала себе вспоминать. Надвигалось ужасное и смертельное. Она отталкивала его. Но оно валилось, как стена, отпавшая от огромного дома. Она удерживала стену руками, а руки сгибались, и стена опускалась.

– Он гнался за нами. Багровая, выведенная кровью надпись «Галактика». Ёлки в снегах, огни. Вспыхнут, погаснут. Вспыхнут, погаснут. Как чёрные и белые клавиши. Ты говорил о чудесном будущем, звал в него. Я говорила о скорой беде. Отвратный пират в красном камзоле с чёрной повязкой. Твой ледокол и больной старик. Ты хотел, чтобы я танцевала его болезнь. Ты затолкал меня в ледокол. Было страшно. Чёрное железо, огни. Я хотела уйти. Ты не пускал. Почему ты меня не пускал? Зачем хотел закупорить в это колючее ледяное железо?

Ирина путалась, слова набегали одно на другое. Ей было больно от слов. Она не могла остановиться и лишь тонко вскрикивала.

Жуткое и смертельное приближалось. Оно толкалось в грудь, просовывало меж рёбер чёрные липкие щупальца, шарило внутри, нащупывало сердце.

– Особняк на Дворцовой набережной. Запах духов. Бороды, усы, камергерские ленты и звёзды. Меня окружили, целовали руку. Эти ласковые поцелуи. Государь император. Я Матильда. Розовое платье, легко и чудесно. Я танцевала, мой лучший танец. Я выпила шаманский настой и превратилась в птицу. Мне хотелось, чтобы ты видел мой танец. Танцевала для тебя. Танец Русского рая, где люди невесомы и летают, как птицы. Тебя не было. Ты не видел мой танец. Эти чёрные бороды, мокрые усы, липкие губы, сиплые дыхания, мерзкие руки. Мяли, тискали, срывали платье, кусали, били, выворачивали руки, подвешивали на крюк, жгли железом, вырывали язык, заливали рот, лоно расплавленным свинцом. Где ты был? Где твой Русский рай? Заманил меня в особняк и отдал в пыточную камеру на ужасные истязания! Ненавижу тебя!

Ирина вскрикнула. Её вопль был визгом, хрипом, длинным стоном. Ужасное и смертельное было в ней, выгрызало, ворочалось, устраивалось в ней навсегда, вышвыривало её живое алое сердце. Она вскочила с дивана. Железная проволока, пронизавшая её суставы и мышцы, умягчилась, превратилась в тугие звенящие струны. Она выскочила в прихожую, распахнула входную дверь. Босая, в домашнем платье, мимо лифта, помчалась вниз по ступеням, Ядринцев, не успев надеть туфли, кинулся следом.

– Ирина! Стой! Умоляю!

Она выскочила во двор. Таджики в оранжевых робах убирали снег. Обогнула угол дома и вынеслась на проспект. Гремели машины, семенили, боясь поскользнуться, прохожие. Из ртов вырывался пар. Ирина бежала босая по тротуару, обжигаясь о лёд. Её мышцы были гибкие, струились, пружинили. Она мчалась, пританцовывая, и кричала. Ядринцев гнался за ней. Догнал, сжал в объятиях.

– Милая, милая!

Она билась, визжала. Он поцелуями закрывал ей кричащий рот. Прохожие обступили их.

– Пьяная, или что?

– Похоже, психованная!

– Полицию вызвать!

Ирина