Милый танк - Александр Андреевич Проханов

построить Храм и возблагодарить Бога за избавление от краснозвёздного фараона, за дивный дар – Обетованную землю. И евреи, вняв Саре, строят Храм. Они трудятся дни и ночи, они строят Храм из кедра и дуба, самшита и олеандра. Украшают Храм бриллиантами, топазами, изумрудами. Храм великолепен. Весь народ собирается в Храм и поёт псалом, славящий Бога.

Ушац пьянел, созерцал миражи. На сцене, среди музыки, танцев, молений воздвигается Храм. Из лучей, самоцветов, хрустальных вспышек. Он возникает не от земли, а спускается с неба. Балерина молитвенно воздевает к небу руки, и Храм спускается к ней в объятья. «Боже, какая сцена! Как прекрасна Ирина! Весь зал молится вместе с ней, воздевает руки. И божественное диво, огромный небесный бриллиант дарован народу за наше долготерпение, великие труды и великие молитвы».

– Акт четвертый, – глаза Наседкина, полные разноцветных туманов, волшебной перламутровой дымки, вспыхнули. В них просунулись ястребиные когти, отточенные и кривые, – Храм возведён, вознесена хвала Богу, можно вкусить благодатной жизни. Но в далёкой империи продолжает томиться под игом краснозвёздного фараона множество покорённых народов. И Сара решает избавить их от тирана. Она поднимается на хрустальную кровлю Храма. Еврейский народ в Храме поёт псалом. Сара внемлет звукам дивного псалма, вдыхает благоуханье рощ, озарена сверканьем бриллиантов и топазов. Произносит заклятье и направляет в краснозвёздного фараона луч огненной тьмы. В краснозвёздного фараона вонзается луч тьмы и сокрушает его. Гаснут рубиновые кровавые звёзды. Народы выходят из мрачных темниц империи. Славят еврейский народ-освободитель. Несут на руках Сару, как богиню мира.

Ушацу показалось, что он получил удар тьмы. Погасло оранжевое зарево дворца. Померкла гирлянда набережной. Через синий лёд Невы побежала трещина. И вода в ней была красная. Деревянный штурвал колыхнулся, броненосец пошёл, раздвигая промоину багровой сталью.

– Чёрный луч, этот «удар возмездия», сопровождается полётом американских крылатых ракет «ATACMS» и английских «Storm Shadow».

– Гениально! – ахнул Ушац. – Это и есть «эстетика магического конструктивизма»!

– Вы мой учитель, Леонид Семёнович, – потупился Наседкин.

Они молча стояли в рубке крейсера «Аврора». История, прикованная наглухо к пирсу, сорвалась и двигалась, круша льды.

– Есть ещё один вопрос, Леонид Семёнович. Мне поручено обсудить с вами ещё одну тему.

– Кем поручено? – Ушац ещё прежде, в кают-компании, чувствовал, что Наседкин не из числа «русских европейцев», собравшихся на тайный совет. Он явился извне. Быть может, совсем извне. Быть может, извне России. Быть может, извне всего. И это «всё» поручило ему обсудить с Ушацем тему.

– В последние годы из России случился исход евреев. Этот исход продолжается. В скором времени случится событие, которое превратит исход в лавину. За пределами России скопилось множество одарённых евреев, художников, поэтов, музыкантов, театралов. Все огненные, пылающие, все бежали из России, все мечтают вернуться. Сто лет назад евреи рвались из-за «черты оседлости», куда их затолкал царь. Они прорвали «черту оседлости» и уничтожили царя. Сегодня краснозвёздный фараон выдавил евреев из России, загнал за «черту оседлости». Они рвутся обратно в Россию, чтобы смести фараона, без революции, без террора. Одной огненной эмоцией. Вы, Леонид Семёнович, управляете эмоцией. «Эстетика магического конструктивизма» – это управление эмоциями. Переезжайте за границу, Леонид Семёнович, создайте из еврейской эмоции сверхплотный сгусток. Мы превратим его в луч тьмы и направим на Кремль. Увидим, как плавятся стрелки в кремлёвских курантах, как с башен стекает расплавленный рубин, как на колокольне Ивана Великого чернеют золотые купола.

Ушац был потрясен. Наседкин предлагал использовать «эстетику магического конструктивизма» не на курьёзных вечеринках, не на сомнительных карнавалах, а на поле боя. Ему предлагают создать «оружие поля боя», использовать красоту, как смертельное оружие. Оно не имеет «подлётного времени» и его невозможно сбить.

– Не уверен, что справлюсь, Артур Витальевич.

– Руководство считает, что справитесь.

– Какое? Чьё руководство?

– То, что вас очень ценит, Леонид Семёнович.

– Руководство… Очень ценит… Руководство… Ценит… Руководство, руководство… Ценит, цени… – в голове Ушаца завертелся вихрь, какой возникает на тротуаре и кружит на одном месте опавшие листья.

– Руководство, руководство…

Ушац вспомнил полковника Всеволода Петровича Морковина, лицо, усыпанное порошинками, как семенами мака. Ушац был «агентом» Морковина, его руководство ценило Ушаца, просило внедриться в круг уехавших за границу евреев. Теперь ему предлагали стать «агентом» Наседкина и его загадочного руководства.

«Двойной агент! Я двойной агент!» – это испугало, ужаснуло, а потом восхитило. Он, обычный галерист, наскребающий гроши на очередную презентацию, становится любимцем двух могучих систем, любимцем их руководства.

«Двойной агент!»

– Вы согласны, Леонид Семёнович?

– Да, – сказал Ушац, слыша, как в груди щёлкнуло, словно перебросили тумблер.

– Мы ещё встретимся и всё обсудим.

Наседкин стиснул ладонь Ушаца, выпустил из глаз ястребиные ноги с когтями и улыбнулся. Ушац подумал, что так, поймав перепёлку, улыбаются ястребы.

Наседкин покинул корабль, не заходя в кают-компанию. Ушац с палубы, замерзая, видел, как Наседкин сошёл по трапу. К нему подкатила огромная, чёрная, как катафалк, машина, сверкающая, словно чёрный бриллиант. Наседкин сел в него и умчался, исчез в бриллиантовом блеске ночного Петербурга.

Ушац вернулся в кают-компанию, когда к столу подавали яства. Светилась на тарелках белая и красная рыба, изысканно изогнулись розовые королевские креветки. Появлялись пахнущие дымом шашлыки, каре ягнёнка, мясные медальоны, запечённые на углях, приготовленные на пару средиземноморские дорадо и сибасы. Официанты наполняли рюмки. «Русские европейцы» один за другим блистали тостами.

– Передаём вам в руки «град Петра», Валерий Моисеевич! Пусть ваш разум будет «дум великих полн»!

– Не судите нас, Вадим Федорович, по грехам нашим, а судите по милосердию вашему!

– Только прошу, господа! При слове «культура» не хватайтесь, пожалуйста, за пистолет!

– На счёт «три», два коротких, один «протяжный»! Ура!

Ушац пил водку, отсекал от вырезки кровоточащие ломти, кричал троекратное «ура». Оглядывал ликующее застолье, не ведающее, что рядом находится блестящий разведчик, внедренный сразу двумя могущественными разведками, которые выбрали его своим «агентом». «Двойной агент», – думал Ушац о себе с упоением, прозревая свою будущую жизнь, наполненную слежками, поиском связников, тайниками, уходом от погони, разоблачениями, допросами в камере пыток, уколами психотропных средств, несгибаемым мужеством, обменом, правительственными наградами сразу двух могущественных разведок.

«Двойной агент», – думал Ушац, ожидая минуту, ради которой учинялась встреча на броненосце «Аврора». Встреча, подтверждавшая торжество «эстетики магического концептуализма».

– Десерт! Десерт! – требовали «русские европейцы», стуча ножами по тарелкам с остатками мясных и рыбных блюд.

Дверь растворилась, и прекрасные молодые женщины внесли в кают-компанию ароматы духов, белоснежные улыбки, сияющие глаза, шелка, драгоценности. То был эскорт элитных проституток, ублажавших петербургскую знать. Хохотали, усаживались на колени, обнимали за шеи, пили на брудершафт, целовались, раскрывали в шелках жаркие груди, шалили, клали на стол голые ноги. Депутат Рубин, чмокая губами, целовал пальчики голубоглазой блондинки. Владелец порта Лютиков ел