Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Сладкой имел сливочное маслянистое лицо, бородку светлым комочком, розовые губы, не увядшие с годами, а розовеющие с каждой речью, произнесённой на юбилее, при открытии памятника, в телешоу, на панихиде, во дни городских торжеств.

– Наша встреча – не масонское собрание, не тайная вечеря, не дискуссионный клуб. Это театр, придуманный Леонидом Семёновичем Ушацем. Встреча друзей, которые решили обменяться суждениями о наших русских делах. Мы хотим заглянуть за горизонт и понять, что ждёт Россию-матушку после всех крутых перемен, стоивших благополучия многим нашим друзьям, да и нам с вами. Увы, увы, ещё не скоро мы соберёмся на моей вилле в Дорчестере, – лицо чиновника опечалилось, а губы некоторое время шевелились, смакуя слово «Дорчестер», как смакуют сладкий ломтик дыни.

Ушацу захотелось кончиком столового ножа поддеть с лица Сладкого сливочное масло и намазать на хлеб.

– Нам нужно не профукать час «икс», – совладелец Петербургского порта Лютиков ковырял заточенным ногтем дубовый стол, выковыривая инкрустацию карельской берёзы. Он был худ, узкоплеч, состоял из узлов и жил, имел коричневый вислый нос, походил на чурчхелу из орехов, залитых отвердевшим клеем. – Дни «начальника» сочтены, – Лютиков перестал ковырять стол и поднял палец с заточенным ногтем к потолку, сам же вжал голову в плечи. – Он довёл страну до ручки, и скоро всё станет сыпаться. Нужно, чтобы обломки не упали нам на голову. Иначе нам не помогут пластмассовые каски.

Ушац подумал, если разломить Лютикова надвое, то увидишь орехи, окруженные резиновой мякотью.

– Он доиграется. Америка ему не простит. С Америкой так нельзя разговаривать, – банкир Григорян посмотрел вверх, куда указывал палец Лютикова, и покачал головой, укоряя неразумного «начальника». – Ой, нельзя! Ой, нельзя!

Григорян был курчав, с глубокими чуткими ноздрями и толстой губой. Он был похож на овцу зангезурской породы. Таких овец Ушац видел в горах Гориса, и оттуда же был Григорян.

– Мы перехватим власть, когда она станет валиться. Мы её, миленькую, подхватим, а не то получим «начальника» с усами и трубкой, – депутат Рубин был кругленький, с белёсыми волосиками, седой щетинкой, с голубыми девичьими глазками. Он напоминал клюкву в сахарной пудре. Если надавить на беленький шарик, брызнет красный сок, кровь вкладчиков.

– Без церемоний! Слышите, без церемоний! С корнем, с корнем! Не досмотрели, оставили корень! Теперь со всей жестокостью! Трибунал! Не Гаагский суд, а военно-полевой! К стенке, к стенке! До девятого колена!

Сыроедов, юрист нефтяной компании, сжимал кулак, выдирая невидимый корень. Кулак был мощный, как гвоздодёр, от сжатия посинели костяшки пальцев. Ушац сморщился, слыша скрип выдираемого гвоздя, вбитого в чью-то ладонь. Все, кого созерцал Ушац, были похожи. Гладкие, отшлифованные, способные жить среди напастей. Они были мидии, приклеенные к большому камню. Камень был властью. Этот камень начинал разрушаться. Мидии чувствовали разрушение камня и искали другой камень.

– Будем крайне осторожны, друзья! Мы верны «начальнику», никакого заговора, никакой революции! Будьте уверены, Америка управится и без нас, – владелец популярного интернет-канала Грузовиков оглядел стол большими воловьими глазами. Выпуклые, лиловые, слёзные глаза полнились печали о времени, когда вол был огненным яростным быком. Тогда Грузовиков, пылкий либерал, близкий к Гайдару, влиял на политику, создавал и разрушал репутации, получал дарения от миллиардеров. Теперь его канал захирел, его грозили закрыть, олигархи отказали в деньгах, и в глазах, прежде пылающих и отважных, появился испуг. – Я, друзья, встречался с американским консулом. Он намекнул о событиях, которые очень скоро избавят нас от «начальника». Но это дело Америки.

Ушац видел в Таиланде похожего вола. Вол понуро стоял у изгороди. Рога были обломаны, шкура в лысинах. Его облепили огромные зелёные слепни. Он их не отгонял и плакал, чувствуя близкое заклание.

Ушац каждому из приглашённых на «семейный совет» находил образ, отыскивал его в мире животных, среди древесных плодов или гастрономических блюд. Эти образы, отобранные у прототипов, он помещал в свои фантасмагории. Они послушно занимали место в его игрищах, питали «эстетику магического конструктивизма».

Лишь один из гостей был ему мало известен и не вмещался в образ животного, овоща или съестного блюда. Артур Витальевич Наседкин прибыл на «совет» из Франции или Бельгии. Род занятий его был неясен. Он пользовался влиянием в российских элитах, был вхож во власть, дружил с Ремом Аркадьевичем Пилевским, знался с «рыбьем королём» Костоньянцем и рекламным магнатом Лазуритовым. Его связывали с опальным олигархом, живущим в Германии и сеющим русскую смуту.

Ушац, щедро наградив членов «совета» именами зверей и обеденных блюд, подыскивал образ для Артура Витальевича Наседкина. Он был моложав, молодость давалась любовным уходом за внешностью, диетой, салонами спа, «кабинетами красоты». У него были длинные чёрные волосы, почти до плеч, отливавшие синей сталью. Лицо покрывал оранжевый загар, каким одаривает утреннее морское солнце на Майорке или в Копакабане. Глаза острые, цепкие, словно в глазах когти. Он впивался глазами в говорившего гостя, как в добычу и замирал. Казалось, он пьёт его кровь. Но он не был похож на вампира. Он проводил исследование. Подобно геологу, брал пробу грунта, чтобы унести в лабораторию и там исследовать на наличие полезных минералов. Он направил на Ушаца ястребиные глаза, и Ушацу показалось, что Наседкин угадал его утренний ужас, распятую на диване Ирину, бегство по городу, погоню золотого шара.

– Господа, позвольте огласить список, который я составил по вашей просьбе в результате согласования. Так может выглядеть власть Петербурга с приходом новых времён, – член Общественной палаты Дунгалов достал из кармана сложенный листок бумаги. Руки, разворачивающие листок, дрожали. Листок был раскалённый и жёг пальцы. Дунгалов читал голосом, в котором слышался стон птицы выпь.

– Губернатор Санкт-Петербурга Сладкой. Председатель Законодательного собрания Сыроедов. Председатель Правительства Лютиков. Министр культуры Грузовиков. Прокурор города Дунгалов, – назвав себя, Дунгалов затрепетал, тоскливо взглянул на дверь кают-компании, порываясь убежать, – Но это, сами понимаете, не подпольное правительство, не теневое, не в изгнании! Это всего лишь игра, театр. Ролевые игры. «Если бы я был Президент», «Если бы я был директор». Ни так ли, Леонид Семёнович?

– Всё так, Михаил Артемьевич, – Ушац оставил за Дугаловым образ птицы выпь, опустившей клюв в воду болот, издающей стон надгробных рыданий.

– Теперь же пусть поделится своими мыслями Артур Витальевич Наседкин, – губы Сладкого порозовели словно вкусили нектар этого имени, – Артур Витальевич почтил нас своим посещением. Мы знаем, что наше сообщество привлекает внимание достойных людей, которые вынуждены на время оставить Россию. Но их возвращение, не сомневаемся, состоится в ближайшее время.

Наседкин вырвал когти из трепещущей плоти Дунгалова, поднялся, колыхнув волосами, так что они завитками легли на модный пиджак.

– Как прекрасно, друзья, вновь оказаться в Петербурге! Петербуржцы, как никто, остро чувствуют роковой отрыв