Милый танк - Александр Андреевич Проханов

сидел в утреннем ресторане «Астории», вертел в руках карту с перечнем утренних блюд. Глаза остановились на незнакомом слове «Берлей». Он бессмысленно повторял: «Берлей! Берлей!» Золотой шар Исаакия грозно смотрел на него, звал на мороз, готовил ему расправу.

Ушац в волчьей шубе бежал по Невскому проспекту, выдыхая струю пара, повторял бессмысленное слово «Берлей». Слово прилетело из неизвестного, умершего языка, было созвучно его страданию, ненависти и бессилию. «Берлей» – повторял он, пробегая сверкающие магазины, рестораны, храмы и памятники. «Берлей!»

Казанский собор манил его золотыми иконами, кадильными дымами, ангельскими песнопениями. Он устремился к собору, но храм его не пустил, закрыл перед ним врата.

«Берлей», – воскликнул он горестно. Ему навстречу, чёрная, окутанная паром, словно её вычерпывали из котла, бежала толпа. Проспект звенел, сотрясался, ледяной тротуар под ногами раскалывался. Ушац оглянулся. Огромный золотой шар гнался за ним, занимал всё небо над Невским. Его мрачное золото догоняло его, грозило расплющить. «Берлей» – умолял он. Это была мольба о помиловании, об отпущении неотмолимого греха. Золотой шар явился из мироздания, как возмездие.

«Берлей!» – Ушац оставил Невский и свернул на Литейный. Ушац спасался от золотого ядра, которое летело в него из Вселенной.

Бронзовый Суворов размахивал шпагой, как регулировщик, направляя потоки машин по набережной, через мост. Ушац, потея под шубой, бежал по мосту над железными льдами Невы, под которыми течение несло отрубленные ноги и руки Ирины, её мёртвое, с открытыми глазами и ртом, лицо.

«Берлей!», – мечеть замерцала изразцами. Он устремился туда, желая укрыться от шара, но мечеть затворила перед ним резные двери, и он пробежал мимо. Его грех был столь ужасен, что его не принимали церкви, мечети, синагоги, пагоды, шаманские капища. Он оглядывался на золотой шар, что гнался за ним, желая настичь и расплющить. Шар был полон гнева. Шар был гнев Божий. В шаре был Бог. Шар был Богом. Он явился на землю, чтобы гнать Ушаца, как он гнал его предков, обрекая на рассеяние, разрушая их храмы, отдавая в рабство другим народам. Ушац убегал от иудейского Бога, который явился на землю его покарать.

«Берлей!» – возопил Ушац. Шар отстал и скрылся, улетел в мироздание.

Ушац бродил в беспамятстве, пока не оказался в уютном дворике гостиницы «Гельвеция» с фонтаном, полным снега. В ресторане на стенах красовались фотографии «звёзд» шоу-бизнеса, дипломатов, политиков и телевизионных кумиров. Ушац без сил упал на стул, потребовал водку и знаменитые на весь Петербург грузди. О них острослов сказал: «Земля тряслась, как наши грузди».

К нему подошёл владелец гостиницы Янус.

– Здравствуйте, Леонид Семёнович. Рад снова увидеть вас в «Гельвеции».

– «Берлей», – произнёс Ушац.

– Как вы сказали?

– Я думал, Янус, вам знакомо это слово.

– Никогда не слышал, Леонид Семёнович.

– Мне казалось, вы должны его знать. Оно на древнееврейском означает «Погибель».

– Совсем недавно я сказал господину Ядринцеву, что Петербург очень жестокий город.

– Здесь живёт Ядринцев?

– Час назад он с женщиной сел в машину и уехал в Москву.

– Что за женщина?

– Очень больная. Должно быть, с ней случилось несчастье. Я сказал господину Ядринцеву: «Петербург очень жестокий город».

Ушац выпил водку. Ирина была жива. Он вернётся в Москву и отнимет Ирину у Ядринцева. Она будет танцевать в мюзикле «Исход», на который они вчера заработали двадцать миллионов.

Глава тринадцатая

«Эстетика магического конструктивизма» обернулась для её создателя Ушаца катастрофой. Истерзанная, распятая на диване Ирина, её заломленные руки, раздвинутые голые ноги, искусанный рот. Но «эстетика магического конструктивизма» была оружием, проходившим полигонные испытания. Во время испытаний случаются сбои, оружие выходит из-под контроля. На маскараде у Лазуритова оружие вышло из-под контроля, случился взрыв, взрывная волна накрыла Ирину, оглушила Ушаца. Но испытания оружия будут продолжены, и оно поступит на поле боя.

Так думал Ушац, поедая грузди в гостинице «Гельвеция», запивая пьяным напитком «Янус».

Ему предстояла вечеринка, оформленная в духе «магического конструктивизма». По наущению Ушаца высокий чиновник мэрии арендовал под вечеринку крейсер «Аврора». На борт легендарного крейсера приглашались люди «узкого круга». Обсуждался вопрос, какой будет Россия, когда очнётся и вернётся на путь европейского развития. После дискуссии предполагался ужин и оргия, задуманная Ушацем, как осквернение алтаря.

Крейсер «Аврора» был алтарь, у которого молилась революционная Россия. Революционной России давно не стало, но тайная молитва продолжалась. Осквернение алтаря прерывало молитву, исключало повторные революции, направляло известный выстрел «Авроры» в историческую пустоту.

Ушац приехал к пирсу, у которого упокоился на вечную стоянку крейсер. Ночной Петербург сверкал, как бриллиантовый перстень. Мост казался золотым коромыслом, на котором висели берега с дворцами, особняками, колоннадами. Нева, тёмная, ледяная, была оплавлена набережными с дрожанием бегущих огней. Крейсер был вморожен в лёд. Тяжеловесным корпусом, нелепыми трубами, ребристыми строениями и корабельной пушкой был прекрасен и старомоден. В нём, как в слитке, остыло время. Им хотелось любоваться, как любуются в зоопарке уцелевшим от исчезновения животным. Он был похож на старинный утюг, какие наполняли раскаленными углями, хозяйка прыскала изо рта воду на мятые рубахи и скатерти, водила чёрным клином по складкам, боясь прожечь белоснежную ткань. Крейсер «Аврора» был тот утюг, что прожёг скатерть русской истории. Такие сравнения рождала фантазия Ушаца, когда он любовался крейсером, наблюдая, как дорогие машины останавливаются у пирса, и именитые гости восходят по трапу на палубу.

На крейсере было множество закоулков, отсеков, – рубка, башня, кубрик, машинное отделение, офицерские каюты. Встреча проходила в кают-компании, где когда-то офицеры собирались на трапезы или сходились на совещания по приказу командира.

Длинный, с мягкими округлостями стол из смуглого дуба был инкрустирован светлыми породами дерева. На одной стене висел портрет государя в старой раме, казалось, уцелевший с тех времен, когда офицеры в день тезоименитства поднимали бокалы и пили здоровье его императорского величества. Другую стену занимало большое окно, виднелась тёмная Нева и далёкий, жемчужный, в ночном озарении, Зимний дворец. И через много лет он оставался для крейсера мишенью.

Приглашенные на встречу все знали друг друга, встречались на форумах, банкетах, похоронах, бурных празднествах. Входили в советы директоров, держали деньги в одних и тех же банках, жили по соседству не только в элитных посёлках под Петербургом, но и в окрестностях Лондона, на Лазурном берегу и побережье Испании. Некоторые породнились, переженили сыновей и дочерей. Они были семьёй, сошлись на семейный совет.

– Дорогие сообщники, – добродушно пошутил устроитель встречи чиновник мэрии Сладкой, – лучший способ спрятаться от соглядатаев, это собраться у них на виду. Сталь «Авроры» защитит нас от прослушки, трап охраняется, а действия подводных пловцов затрудняет невский лёд. Наш друг Леонид Семёнович Ушац, как морская раковина. Бессловесный,