Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Две девицы, расстегнув пальто и скинув меховые капюшоны, сидели перед мокрыми рюмочками. Тянули друг к другу носы, шевелили надутыми овечьими губами. Женщина кормила ребёнка эклером. Мальчик пачкался кремом, мать сердилась, тянула ему платок. Большая рыхлая женщина сидела одна, распаренная, жаркая, как из бани. Расстегнула пальто, кофту, сорочку, приоткрыв розовую коровью грудь.

– Извини, – Ядринцев обратился к буфетчику, – ты не видел здесь женщину? Молодая, в норковой шубке.

Буфетчик был сонный, нелюбезный, с мутными, полными дыма глазами.

– Здесь женщины не было?

– Бывают разные. Ночь с мужиком проваляется и бежит сюда причащаться.

– Нет, она молодая, красивая.

– Красивых здесь не бывает. Только такие, – буфетчик кивнул на девиц с овечьими губами.

Ядринцев достал стеклянный флакончик с резной пробочкой, протянул буфетчику. Тот осторожно приблизил к флакончику большой нос, сильно вдохнул, словно собирался нырнуть. Глаза его просветлели, дым улетучился.

– Была, была такая! Сидела, грелась чаем, а потом как заплачет! В слёзы. Я ей: «Что? Чего?» Вскочила и убежала.

– Давно?

– Часа как два. Мы только открылись.

И снова Ядринцев кружил по Петербургу. Жёлтые фасады дворцов в морозном солнце казались янтарными. Бронзовая императрица, покрытая инеем, была в ночной сорочке. И ревел поднебесный зов. Ангел Херсонеса гневно его торопил.

И вдруг осенило. Недавно, ночными лесами он мчал её в Петербург. Она мечтала пойти в Эрмитаж, к обожаемому Матиссу, к его волшебному хороводу. Войти в танцующий круг, нестись в космическом колесе.

«Ну, конечно, она в Эрмитаже! Скорей! Скорей!»

Дворцовая площадь дохнула стальным ветром. Из арки Главного штаба дул морозный сквозняк. Ангел Херсонеса взмыл на гранитный столп и благословлял Ядринцева идти в бирюзовый, уставленный статуями дворец.

«Скорей! Скорей!»

Вестибюль с огромной беломраморной лестницей, словно насыпали снег. Множество японцев, маленьких, юрких, как куропатки. Золотой павлин с рубиновыми глазками.

«Скорей!»

Дивный, как лунный свет, женский лик, окруженный жемчужным сиянием.

«Скорей!»

Он мчался по дворцовым залам. Из золочёных рам на него взирали пророки и мученики, архангелы и небесные вестники. Они гнались за ним, трубили в трубы, тянули пробитые гвоздями руки. Он убегал от них. Его не пускали томные, на распахнутых ложах блудницы, воины в широкополых шляпах, скользкие морские змеи, зубастые рыбины, жемчужные раковины и моллюски. Он убегал от них. В хрустальных окнах дворца синели невские льды, сияла золотая игла.

Он вбежал в зал и едва не ударился лбом в огромный холст. Красные, как стручки перца, танцоры вели хоровод, затягивали его в своё колесо. Он отбился от их цепких мускулистых рук, ускользнул от мозолистых топочущих пяток и увидел Ирину. Она сидела в кресле с ногами, сжавшись в комочек, желая уменьшиться, превратиться в невидимку. Руки бессильно брошены. Глаза закрыты выпуклыми синеватыми веками. Губы расплющены, искусаны, и на них нет дыхания. Сапожки сброшены с ног и лежат у кресла. Ядринцев смотрел на неё, боясь прикоснуться. И такая нежность, боль, слёзное, близкое к рыданиям обожание. Он всё это время думал о ней, искал, пугался её потерять, был бессилен уберечь от несчастья, потерял и снова обрёл. И теперь они вовек не расстанутся. Он любит её несказанно, горько.

Ядринцев подошёл к ней.

– Любимая! – целовал её холодные, с бескровными пальцами руки. Брал в теплые ладони её босые стопы.

– Любимая, драгоценная!

Он надел на неё сапожки, осторожно поднял с кресла и поставил на ноги. Она не могла стоять. Он приподнял её руку. Она обняла его за шею, и он повлек её по залам. Она останавливалась, оседала. Он удерживал её, вёл. Им вслед смотрели посетители музея, пророки, мученики, архангелы. Смотрели блудницы на смятых ложах, военные с копьями, в широкополых шляпах. Им вслед струились морские змеи, плыли рыбы, ползли улитки и крабы. Он нёс её. Так выносят раненых с поля боя.

В гостинице «Гельвеция» они вошли в номер, и она сказала:

– Хочу принять ванну.

Он наполнил тёплую ванну, щупал рукою воду.

– Отвернись, – сказала она, – я разденусь.

Он слышал, как шелестит её платье, падает из крана вода, как хлопает в ванной дверь. Он сидел у окна и ждал, когда она выйдет из ванной. На ампирном фасаде лежала оранжевая полоса вечернего солнца. Они вернутся в Москву, и она останется с ним. Он будет её исцелять, поить глинтвейном, брать в ладони её босые стопы. Станет рассказывать тихое, сказочное, про кота Самсона, сказку, что рассказывала ему в детстве мама, когда он болел, пылал в жару, и мама клала на лоб свою чудную прохладную руку, и он сквозь жар слышал её родной голос, в потолке горел старинный, собранный из узорных стёкол фонарь.

Оранжевое солнце на фасаде сместилось и теперь горело под самой крышей. Ирина не выходила из ванной. Он тревожился, ждал. Подошёл к ванной и приоткрыл дверь. Ирина спала в тёплой ванне. Запотевший хромированный кран блестел у её виска. Падала редкая капля. Всё её тело было покрыто укусами, синяками, ссадинами, Она была изуродована, обессилена пыткой. Она попала в руки палачей и мучителей. Они терзали её, а он в это время засыпал на просторной, с душистым бельём, кровати. А её терзали, и она звала, а её прижигали раскалённым железом.

Ему было ужасно. Его горе было неутешно.

Он собрал свои и её чемоданы. Подогнал к «Гельвеции» «мерседес». Помог выйти Ирине. Уложил её на заднее сиденье, прикрыв ей ноги своим пальто.

Провожать его вышел владелец «Гельвеции» Янус. Он был печален, сострадал Ядринцеву.

– Петербург очень жестокий город, Иван Степанович, очень жестокий, – и в его влажных, печальных, иудейских глазах была обречённость.

Они мчались в Москву среди вечерних лесов. Вершины ёлок были золотые, а у подножий лежала синяя тьма. Она медленно текла к вершинам. Всю дорогу Ирина лежала на заднем сиденье. Ядринцев думал, что она спит, оборачивался. Глаза её были открыты.

Глава двенадцатая

Ушац торжествовал. «Эстетика магического конструктивизма» на маскараде Лазуритова обнаружила бездонность, творила неведомые миры. Петербургские банкиры, чиновники, «короли рекламного бизнеса», облачённые в камергерские мундиры, с приклеенными бородами, создавали «коктейль времён». Смешивались эпохи, судьбы, идеи. Появлялась таинственная сущность, в которой блуждали события, плутали имена. Прошлое всплывало в настоящем, а настоящее проваливалось в прошлое. Возникало несуществующее бытие, и разум пьянел, впадал в упоительное помрачение. Разуму открывались высоты, из которых Господь управлял человечеством.

Танец Ирины нисходил из этих высот, порождал миражи. Казалось, к каждому нисходит благая весть. Всякий, кто созерцал танец, внимал этой вести, был готов исполнять небесные наущения. Становился орудием в