Милый танк - Александр Андреевич Проханов

– Вы, Иван Степанович, приобщились к возведению Крымского моста. У вас за плечами встал Ангел Херсонеса.

Кирилл Кириллович Ахмутов был автор апокрифа, что объяснял чудесное воскрешение России из мёртвых вмешательством сил небесных. Они одни могли укротить обезумевшие стихии распада, усмирить мятежи, утолить тоску ненавидящего народа. Президент, согласно апокрифу, был избранник небес, пославших ему на помощь Ангела Херсонеса.

Ядринцев не отвергал апокриф, не отвергал небес. Но не хотелось предаваться мыслям, требующим духовного напряжения. Он снова мучительно подумал об Ирине. В женском жесте, которым она снимала золотую, с изумрудом, серьгу, был страх, обречённость, зов о помощи. Он не услышал, в помрачении накричал на неё, оставил среди праздных, пошлых, бездушных людей. Она не вернулась под утро. В номере на столике осталась её помада, баночка с гримом, флакончик духов. Он заманил её в этот город, заманил в чудесное будущее и отрёкся. Он должен сейчас же бежать, найти её в громадном имперском городе среди дворцов, колоколен, пушек и вернуть себе, вернуть в чудесное будущее.

– Признателен, Кирилл Кириллович, за необычный разговор. Теперь буду искать в речах Президента фразы, подсказанные небесным суфлёром, – Ядринцев совместил благодарность с насмешкой. Завершал разговор, вытаскивал из-за ворота крахмальную салфетку.

Кирилл Кириллович встал. Приветливо, не заметив насмешки, пожал Ядринцеву руку.

– Поверьте, очень скоро Президенту явится Ангел Херсонеса и заставит его сделать грозный и страшный выбор.

– Какой?

– Ведь и вы, Иван Степанович, не чужды Ангелу Херсонеса, – Кирилл Кириллович удалился медленной тяжеловатой походкой, какой удаляются со сцены персонажи чеховских пьес.

На выходе из ресторана Ядринцева перехватил владелец гостиницы Янус.

– Не правда ли, замечательный человек? – Янус кивнул в пустоту, где только что находился Кирилл Кириллович.

– Кто он?

– Можно только догадываться. Его привозят машины с номерами небезызвестного ведомства. К нему в гостиницу приезжают генералы и вице-мэры. Должно быть, он из Администрации Президента.

– Не замечали, Янус, к нему ни является с визитом Ангел Херсонеса? Ну, вы знаете, такой высокий, до неба, с синими крыльями.

– О нет! – рассмеялся Янус – Однажды приезжал один высокий с крыльями, но с перепончатыми, – сказал и испугался опасной шутки.

Ядринцев в номере смотрел на плохо убранную постель, вспоминал, как вчера Ирина поднялась из постели и сидела, и по её спине, по ложбинке, проструился лучик света.

Её чемодан был приоткрыт, из него выглядывал край вязаной блузы, Ирина доставала из чемодана две маски, летучей мыши и домино. На тумбочке оставались флакончики, пудреница, фиолетовый гребень. Он взял гребень и осмотрел, ни остался ли на нём волосок. В круглом флакончике с резной пробочкой на дне оставались духи «Живанши». Они пахли чудесно, печально, пленительно. Впервые он уловил этот запах в Москве, в вестибюле музея, когда подавал ей шубку, и у храма, когда поцеловал её закрытые глаза, и ночью, когда ему на лицо сыпались её душистые волосы.

Он стоял в номере, держа флакончик, и в нём кричало, стенало из гулкой глубины, где была душа. Он знал, что с Ириной стряслось несчастье, случилось небывалое горе. В огромном морозном городе, среди ледяных камней, горит, как уголь, её горе. А он ест омлет, пьёт вкусный кофе, разглагольствует, а в громадном беспощадном городе гибнет она. Ядринцев держал флакончик. Ему казалось, что к нему несётся зов. Звала не она, а другой, огромный, с орущим ртом, жуткими глазами, развеянными волосами. Это был ангел. Ангел Херсонеса. Он ужасался бездействию Ядринцева, казнил, гнал из номера. Ядринцев в панике натянул пальто, не выпуская из рук пузырёк, вынесся из «Гельвеции». Духи на морозе чуть пахли. Их глушил бензин, дым сигарет, множество простуженных сиплых дыханий. Он искал Ирину по запаху духов. Так бабочка оставляет в воздухе аромат, и другая бабочка находит её в зарослях трав и цветов.

Особняк, где вчера она танцевала в окружении бутафорских вельмож, был с готическими окнами и чугунным крыльцом. Ночью он выбежал на это крыльцо, оскорблённый, гневный. Отрекался от неё, убегал от гнусного маскарада, оставляя её среди бессовестных негодяев. Ядринцев потянул тяжеловесную, в чугунных гнёздах, ручку двери. Дверь была заперта. В стене мерцал глазок камеры, виднелась кнопка звонка. Ядринцев нажал кнопку.

– Что угодно? – прозвучало из стены.

– Прошлой ночью здесь был праздник. Была танцовщица. Я хочу узнать, где она.

– Никого нет, – ответила стена.

– Мне нужен господин Лазуритов. Я был среди его гостей.

– Господин Лазуритов утром улетел из России.

Стена умолкла. Голос растворился в камнях.

Тесно, липко текли машины. Набережная дымилась. Иней на граните казался розовым. В тусклом солнце горела игла. Аромат духов вёл вдоль набережной. Чередой стояли особняки, янтарные, зелёные, бирюзовые. Снег на Неве был голубой. По нему расхаживали вороны. Мосты темнели дымчатой сталью. Загорались туманные вспышки. Парапет в розовом инее расступился, к Неве вели обледенелые ступени. У последней ступени во льду чернела промоина. Вода волновалась, вспыхивала, как ртуть. Запах духов уводил под лёд. И ужасная мысль. Ирина кинулась в прорубь. Её страдание было столь велико, что она кинулась в прорубь. И нужно кинуться следом, уйти под лёд, поймать подо льдом её уносимое тело, выхватить из промоины, чтобы они оба, замерзая, в ледяном сверкающем панцире, карабкались по ступеням. Он поднимал бы обледенелую руку, останавливал мигающую фарами машину…

Аромат духов увёл от проруби. Ядринцев метался среди дворцов, подворотен, замёрзших каналов, терял путеводную нить. Аромат пропадал у церквей, среди кадильных дымов, возле ванильных кофеин. Его глушили другие духи, приторные, едкие, удушающие. Ядринцев убегал от тошных ароматов и вновь находил дивный, мучительный запах, которым пахли её ночные волосы.

Петербург звенел от мороза. Ядринцев блуждал среди шпилей и куполов, коней и львов. Перед ним возникал розовый дворец и бронзовый царь, львиная морда и резная капитель. Его водило кругами, заманивало в обледенелые парки. Вокруг него грохотали площади и сверкали проспекты. Над крышами, в раскалённой синеве, звучал не молкнущий зов. Ангел Херсонеса растворил чёрный орущий рот, выпучил жуткие глаза, хлопал над городом ревущими крыльями.

К лысому фасаду прилепился железный козырек. Вниз вели ступеньки. На фасаде красными горящими трубками было выложено слово «Мак». Одна трубка мигала, и Ядринцеву казалось, что в глаз ему попала соринка. Он хотел миновать убогое кафе, но мигающая трубка подавала знак, звала. Ядринцев нырнул под козырек, сошёл по ступенькам и толкнул дверь.

В заведении было душно, пахло дешёвым кофе, хлоркой, прогорклым и кислым. Ядринцев с порога жадно оглядел кафе. Ирины не было.