Милый танк - Александр Андреевич Проханов

запах был не медовый, а едкий, горький. Вещь пугалась Ирину, отторгала. Вещи не принимали её, вытесняли из дома. От шкафа с книгами веяло злым отчуждением. Книга, к которой она прикасалась, жалила, как крапива, не давалась в руки. Ирина была пришлая, нежеланная. В ней была погибель, и вещи чувствовали эту погибель, гнали из дома. Вещи были живые и при её приближении начинали пугаться. Пугались бабочки в стеклянных коробках, хотели, чтобы она ушла. Пугались белые полукружья моста на картине, требовали, чтобы она покинула дом. Изящная, как стальной лепесток, лопатка самолётной турбины начинала дрожать, словно на неё дул вихрь, и этим вихрем стальной лепесток гнал её прочь, грозил порезать отточенными кромками. На кухне она достала из буфета большую синюю чашку. Та задрожала в её руках, выскользнула и разбилась. Ирина горько вскрикнула. Ядринцев подбежал, смотрел на синие черепки.

– Что я наделала! Прости! – она начинала плакать.

– Пустяки. Из этой чашки пила моя прежняя жена, – он сметал синие черепки в совочек, опускал в ведро под раковиной.

Вещи чурались её, испытывали к ней отвращение. Ужасное и смертельное, что таилось в ней, угадывалось вещами и внушало им отвращение.

Она уходила в соседнюю комнату, чтобы Ядринцев её не видел. Пробовала сделать несколько танцевальных па. Вставала на носки, воздевала руку. Жест получался мёртвый, рука не струилась. Жившие в ней, прежде натянутые струны, каждая со своим звуком и силой, теперь превратились в железные жёсткие проволоки. И всё, что прежде в ней переливалось, дышало, гибко сгибалось, теперь превратилось в железный каркас, мёртвую арматуру, не позволявшую летать и струиться.

Она чувствовала сонливость. Ей хотелось прилечь. Её силы убывали. Ей казалось, что в ней поселилась болезнь, сосёт её силы, пьёт кровь, съедает плоть. Этой болезнью было ужасное и смертельное, что погрузилось в глубь её естества и пило её жизнь. Она ложилась на диван, накрывала ноги пледом и лежала с открытыми глазами, слыша, как ужасное и смертельное пришло за ней в дом. Оставило на снегу чёрные отпечатки и теперь пьёт её жизнь.

– Не спишь? – Ядринцев подошёл, поправил соскользнувший плед, присел на край дивана. – Сейчас вдруг вспомнил, не знаю, почему, как жил на Белом море у поморов. Их тяжелые смоляные лодки, огромные рыбины, как серебряные зеркала. Из моря поднимались маленькие гранитные острова. На них поселились травы, колокольчики, ромашки, удивительно яркие при негаснущем солнце. Море тихое, бирюзовое. Гранитные острова облизаны им. В каменных лунках, как в чашах, пресная дождевая вода, вкусная, сладкая. Моя лодка шла среди островов, морскими протоками. Так чудесно править лодкой, заплывать в протоки среди каменных, поросших лесом берегов. Увидел, как перед лодкой переплывает протоку олениха, красная на солнце, глазастая. Из моря видна её голова с огромными глазами. А за ней плывёт оленёнок, старается не отстать. Олениха испугалась меня, смотрит на лодку. В тёмных глазах столько мольбы, веры, что я не обижу, не причиню зла. Я заглушил мотор, смотрел, как они плывут. Достигли берега. Олениха вышла из моря, стройная, на тонких ногах, и хрупкий оленёнок, красные среди зелёных трав у голубого моря. Олениха оглянулась на меня с благодарностью, и оба исчезли в зарослях. А во мне счастье, благоговение, чудесное единство их и моей жизни. Я вдруг вспомнил, хотел тебе рассказать.

Ирина слушала, старалась представить низкое над морем, негасимое солнце, прозрачные травы, венчики колокольчиков и ромашек. Плыли в синей воде красные олени. В нежной, с большими губами, голове огромные, мерцающие, отражающие море глаза. Ядринцев с обожанием смотрит на плывущих оленей, окружённый синими водами, зелёными берегами, чудесным мирозданием, где красота, любовь, милосердие.

Ирина понимала, что воспоминание не случайно. Среди множества воспоминаний он отыскал такое, что было целительно для её сотрясенной души. Он был целитель. Он принёс ей целебный настой. Она пригубила, и лекарство пролилось в душу голубым, зелёным, розовым. Ужасное и смертельное, изъедавшее её, отступило. Вместо чёрных следов тянулся по морю серебряный след ладьи, и Ядринцев стоял на гранитной глыбе, черпал из лунки дождевую воду и пил, и капли летели, сверкали на негасимом солнце.

Он ушёл и снова сидел за компьютером, говорил по телефону. Сердился, укорял, тихо смеялся. А она понимала, что очень больна, и он её лекарь, поит настоем из колокольчиков и ромашек.

Он снова отвлёкся от компьютера, подошёл.

– Ты знаешь, я ещё вспомнил. Можно рассажу?

– Расскажи, – она разгадала его. Он вылавливал воспоминания, где была красота, чистота и любовь, и нёс к ней. Он вливал в неё воспоминания. Так в реанимации кладут под капельницу умирающего больного и исцеляют снадобьями.

Ядринцев присел на диван. Она подобрала ноги, чтобы ему было свободней.

– Я был в Туве, работал в геологической партии. Наш лагерь стоял на берегу Енисея. Была жара, на песчаных берегах кружили стеклянные миражи, а на Енисее стоял лёд. Сверкал, дышал холодом. Ночью просыпаюсь от гула, рокота, звона. Земля дрожит, в ночи кричат утки. Река в темноте шевелится, хрустит, грохочет. Утром ледоход. Он был прекрасен. Льдины перевёртывались, вставали дыбом, зелёные, голубые. Воздух был ледяной. Утки летают, сверкают их изумрудные оперенья. Пронесло по реке дорогу с наезженными колеями. Пронесло забытую на льду телегу. Несло срезанные прибрежные лиственницы. Такая мощь, ликованье, божественная радость, величие! Я шёл по берегу, меня обгоняли льдины. В зарослях, среди молодой травы, увидел цветок, алый, чудный, дикий пион. Его зовут марьино коренье. Этот цветок у меня в коллекции. Встанешь – посмотри на него.

Лицо Ядринцева было восхищённым. Его выступавшие степные скулы, сухие узкие губы, синие яркие глаза светились. Это был отсвет серебряных льдов, изумрудного утиного оперенья, малинового цветка, тянувшего стебель из влажной весенней земли. Он принёс ей этот цветок. Из этого колдовского цветка тувинские шаманы варят волшебные отвары. От них открываются видения, и люди превращаются в птиц, и он хочет, чтобы она превратилась в птицу, и она полетит, закружит, затанцует в чудесной невесомости. Он исцелял ужасное и смертельное. Оно скрывалось, на её теле заживали побои, сходили синяки и царапины, истаивали мерзкие прикосновения. Железная проволока в суставах умягчалась, превращалась в упругие струны. Она вскочит с дивана, возденет струящуюся руку, плеснёт гибкой ногой и взлетит. Ирина чувствовала благодарность, хотела встать и отыскать в гербарии волшебный цветок.

Ядринцев снова отошёл, что-то строгал на верстаке, чертил, переставлял циркуль. Она видела, как он улыбается. Он ищет и находит воспоминания. Найдёт и принесет ей. Она его торопила.

– Ну вот, не даю тебе подремать, – Ядринцев присел на диван. – Хочешь, ещё расскажу?

– Расскажи. Ты сказитель.

– Ну,