Милый танк - Александр Андреевич Проханов

серебряной глубины, смотрела обнажённая женщина. Она была прекрасна. Чудесные плечи, восхитительная грудь, пленительные бёдра. Всё дышало, струилось, влекло. Женщина была Ириной. Она не ускользала, не убегала, не гнала его. Она была его отражением. Ушац потянулся к зеркалу. Его губы и губы Ирины сближались. Он поцеловал её, хотел захватить её влажные желанные губы в свои, чтобы пить, мять, не отпускать, сладко сходить с ума. Хотел обнять любимые груди, прижаться лицом к её животу. Ушац плющил свои губы о зеркало. Оно не пускало, он пробивался вглубь, хватал близкое обожаемое тело. Зеркало отталкивало, а он бился, кричал, колотил кулаком, изрекал площадную брань, пока мучительное, как чёрный мёд, наслаждение не вырвалось из него, забрызгало отражение. Ушац сполз на кафельный пол ванной и замерзал, прилипнув к плиткам.

С художницей Вероникой Лядовой Ушац повидался в уютном кафе на Полянке. При дверях висел бубенец. С неистовой радостью встречал посетителя. Когда тот покидал кафе, столь же неистово радовался его уходу. Ушац помнил несчастное лицо Лядовой на вечеринке у Костоньянца. Рыбий магнат черпал деревянной ложкой чёрную икру из бадьи, совал ложку в рот Лядовой, та давилась, отворачивалась, но зверская лапа, сжимавшая черпак, находила её рот, вталкивала икру, марала лицо, платье. Лядова, несчастная, умоляла заступиться, но кругом хохотали.

Она была выдающаяся художница, рисовала граффити, и её работы были известны в Европе. Она разрисовала «масками смерти» ограду детского приюта в Голландии, нарисовала младенца на проезжей части в Глазго, что привело к часовым пробкам, ибо водители боялись наехать колесами на ребёнка. В России Лядова разукрашивала стены брошенных производственных зданий, ржавые водонапорные башни, а однажды нарисовала огромный огурец на стене церкви. Её едва отстояли от преследования властей, обвинивших её в святотатстве. Только после показания священника, пояснившего, что в христианской символике огурец означает благочестие, Лядову отпустили.

Она носила короткую стрижку с голыми висками, ходила в брюках, была худа, страдала неизлечимой, снедавшей её болезнью, оставаясь подвижной, неуёмно рисовала чудовищные личины на стенах заброшенных зданий.

– Вероничка, хорошо выглядишь! – Ушац лживо скользнул по её серым яминам щёк, дырам глазниц, в которых чернели тревожные больные глаза.

– Зачем звал? – Лядова торопилась туда, где на лысой стене оставалась недописанная босхианская голова.

– Этот павиан Костоньянц со своей икрой! Мерзавец! Следовало нахлобучить бадью на его тупую башку!

– Зачем звал? – Лядова посмотрела на Ушаца гадливо с высоты своей смертельной болезни. – Спешу.

– Вероничка, у меня есть проект, грандиозный, небывалый! Только для тебя! Только тебе!

– Твои проекты, как перхоть. Их быстро сдувает.

– Этот не сдует, Вероничка, этот не сдует. Монументальный, на все века!

– Что за проект?

– Есть стена, удивительная! Бетонная, чистая, как скатерть. Ни одного мазка! Ни одного мазилы! Только ты!

– Я не мазила.

– Нет, нет, ты великий художник! Европейский, мировой! Твой огурец на храме, он бесподобный! Он преподобный! – Ушац засмеялся икающим смехом, и ему вторил висящий над дверью бубенец.

– Говори про стену.

– Она для тебя. Для твоей бесподобной живописи. Хожу вдоль стены и думаю: «Только Лядова! Только Вероничка!»

– Что хочешь?

– Нарисуй на стене картину. Ну, напыли. Ну, напудри, из спрея, как ты умеешь.

– Что за картина?

– Украинец, красавец, русые волосы, голубые глаза, в вышиванке. Ну, там цветы, ягоды. В одной руке держит украинский флаг, голубое, жёлтое. В другой руке трезубец. И надпись: «Слава Украине!»

– Не моя тема.

– Твоя, твоя, Вероничка! Мировая известность! На всех обложках! Во всех журналах! Мировые издания! Берлинская стена, где Брежнев целуется с Хонеккером. Это круче! Все прибегут. На кусочки разберут, на камушки, на крупицы. Историческая работа, сильнее, чем «Крик» Мунка, чем «Герника» Пикассо. Соглашайся!

– Я вне политики.

– Война, отвратительная. Гибнут украинские дети. Ты не можешь нарисовать младенца на пути русских танков. Так нарисуй трезубец! Все испугались, затаились, убежали из России. Но кто-то остался. Я остался. Ты осталась. Заветы Сахарова, Сергея Адамовича Ковалёва. На русские бомбы мы ответим твоими граффити!

– Я очень больна. Мне не под силу. Я скоро умру.

– Но умрёшь, как герой! Войдёшь в историю искусств, как герой. Твой последний вздох, твой последний стон. Смертию смерть поправ! Это будет великая картина!

– Что мне Украина? Столько кругом мерзости!

– Это будет удар по мерзости! По гадости, пошлости, свинству! Это будет удар по мерзавцу Костоньянцу! Он думает, что может глумиться над художником! Над великим художником! Твоё граффити будет ударом в мерзкую харю Костоньянца, и он полетит ко всем чертям со своей чёрной икрой! Мы насадим его на трезубец, как насаживают на острогу рыбу!

– Согласна. Покажи стену.

Стена проходила вдоль железной дороги на выезде из Москвы. К полотну от стены спускался отвесный склон, за стеной тянулись гаражи. Ушац показал Лядовой стену, вдоль которой проносились электрички и поезда дальнего следования, и пассажиры из окон могли созерцать творение Лядовой. Показ стены состоялся днём при ярком солнце. Роспись предполагалось нанести на стену ночью.

В темноте, когда промзону освещали редкие злые огни, Ушац привёз Лядову к железной дороге. На ней была телогрейка и ватные штаны, шапка-ушанка, а за спиной тугой рюкзачок с флаконами разноцветного спрея. Тут же был термос с горячим чаем. Машина подошла к гаражам, отвратительным, бетонным стойлам с навесными замками. За гаражами тянулась стена. Время от времени грохотали электрички, в проломе стены мелькали частые вспышки вагонов.

– Ну, Вероничка, с Богом! Через два часа за тобой приеду. Вероника, значит, Ника, Победа. Ты Ника, Победа! – Ушац высадил Лядову и укатил. Пил кофе в позднем кафе, думая, как утром увидит на стене трезубец, вышиванку и сделает фотографии для Артура Витальевича Наседкина, а тот перебросит снимок по всем социальным сетям.

Лядова просунулась в пролом стены и вышла по другую сторону, на узкую снежную кромку между стеной и откосом. Железная колея отливала внизу синевой. Пролетала электричка своим громом, звоном и ветром едва не сдула её. Лядова прижалась к стене, чувствуя сквозь ватник ледяной холод бетона. «Стена, стенушка!» – молила она, чтобы стена её не отринула.

Лядова прошлась вдоль и выбрала для работы два бетонных квадрата, мучнистых, серых. Когда пролетала электричка, бетонные квадраты вспыхивали, как белоснежная скатерть.

Лядова закрепилась на кромке, распустила рюкзачок, надела перчатки и извлекла несколько баллончиков спрея. Поднялась и опустилась на носках, как гимнастка, напрягла плечи. Чувствуя трепет наполненного газом баллончика, провела на стене жирную чёрную линию. Линия была твёрдой, безупречной. Лядова уверовала в силу, точность руки, не сломленной болезнью. Испытала наслаждение от любимой работы.

«Стена, стеночка!» – благодарила бетонную стену за то, что подпустила к себе, наградила радостью любимого дела. Она очертила контур лица, нарисовала черным