Милый танк - Александр Андреевич Проханов

class="p1">– Там будет ад, кромешный, с исчадиями! Будут «священные камни Европы», на которые молилась Россия, на их красоту, драгоценность, неповторимость, пленительную для русской души. Русская душа хотела обнять Европу, породниться с ней, поклониться её «священным камням». Но из каждого камня Кёльнского собора просунулась личина, оскаленная пасть, огнедышащий зев. Из камней Вестминстерского аббатства поползли на нас морские гады, ядовитые раки, тлетворные устрицы. Из камней Бранденбургских ворот прянули на Русь валькирии, заструились змеи, завыли гиены. Химеры Собора Парижской Богоматери снялись с кровли, помчались в Россию, и их молитвами сбивали в монастырях русские праведники, и они комьями огня падали на русскую землю. Музыка ада! Сочиняя её, я упал в обморок, сражённый адскими силами!

Ядринцев чувствовал, что Лоскутов пережил потрясение. Удар, возникший в непомерных глубинах русской истории, достиг его и преобразил. Как и Ядринцева в утренней февральской сини, когда он увидел белое, как мрамор, лицо Президента и услышал о начале войны.

– В твоей музыке есть образ русского воителя, который повёл полки?

– Я думаю об этом. Музыка прихлынет, как приливная волна, и отхлынет. Рокот грома. Звон колоколов. Молитва. Шум моря в перламутровой раковине. Президента посетило чудо. На параде, или на приёме послов, или в людном собрании. Или шёл по лесной тропинке, и ему явился шестикрылый серафим. Обнял и отнёс в Царствие небесное, в Божий чертог. Там Господь расстелил перед ним карту, взял красный карандаш и провёл стрелу на Киев. Приказал: «Иди!» Серафим отнёс его обратно на земную тропинку. Президент собрал генералов, достал карту и провёл красным карандашом стрелу на Киев. «Вперёд!»

Ядринцев слышал подобное в утренней гостинице «Гельвеция» от странного господина. Тот поведал ему тайну рождения Президента, его мистическую связь с небом.

– Как в музыке изобразить чудо? – Лоскутов умолк. Он сочинял музыку Русского чуда. Эта музыка приближалась приливной волной и отступала. И пока он молчал, Ядринцев стал читать недавние, принесённые бурей стихи.

              Взял карандаш, провёл стрелу на карте.

              Стрела была упряма и красна.

              Пошли полки. Так, по молитвам, в марте

              Вновь начиналась русская весна.

              Колонны шли от Брянска и Ростова.

              Ракетчики высматривали цель.

              В глухом селе с распятия Христова

              Летела наземь красная капель.

– Что это было? Что ты прочитал?

Ядринцев мучился загадкой, как одно и то же чудо посетило Президента, Лоскутова и его, Ядринцева, и множество других людей, и весь народ, который, по молитвам, двинулся в поход.

– Это ты написал, Ваня?

Ядринцев рассказал Лоскутову о загадочном вестнике, приносящем из украинской степи картины боев, о безымянном поэте, посылающем ему сочинённые в сражениях стихи, о неведомом почтальоне с шестью крылами, несущем послания в его ночной дом.

– Сейчас же перешли мне стихи, слышишь? Сейчас же!

Ядринцев подошёл к компьютеру и переслал Лоскутову все принесённые бурей стихи. Лёг на диван, взволнованный разговором, и не сразу, но заснул. И был разбужен звонком, когда окно наливалось утренней синью.

– Ваня, невероятно! Стихи и музыка – это одно! Все стихи ложатся на музыку! Это опера! Мы напишем рок-оперу и повезём на Донбасс, на фронт. Исполним перед солдатами, среди бомбёжек, лазаретов, вдовьих слёз. Это опера Русской Победы! Как Шостакович в осаждённом Ленинграде! Немедленно приезжай ко мне! Послушаешь музыку Русской победы!

Когда рассвело, и Ирина показалась из спальни, и он варил кофе, ожидая, что она выйдет из ванной, и он нальёт ей огненный, чёрный, горький кофе, когда она, боясь обжечься, пригубила розовую фарфоровую чашечку, на секунду благодарно закрыв глаза, Ядринцев сказал:

– Композитор Лоскутов приглашает в гости. Он написал музыку на мои стихи. Давай послушаем вместе.

– Ступай один, – она испуганно отставила чашечку. Она боялась людей. Все люди несли ей беду. Ушац со своим жадным неутолимым стяжательством, стая насильников в камергерских лентах, милая дама в женской консультации, зовущая лечь под нож, ловкий врач Тимур Муратович, погрузивший ей в чрево лезвие. Все они приносили ей страдания.

– Ступай один. Я не хочу видеть чужих людей.

– Он не чужой. Он играл на саксофоне в день, когда мы познакомились. Ты танцевала под его музыку.

– Такой полный, медведь с трубой?

– Гениальный медведь с волшебной трубой.

И она согласилась.

Студия Лоскутова помещалась в полуподвале с окнами, погружёнными в землю. В окна были видны лопаты, гребущие снег, колёса припаркованных автомобилей. Лишь на краткий миг вечернее солнце косо проникало в окно и зажигало янтарное пятно над старым роялем, высвечивая его изношенное, с утомлёнными струнами нутро. Помимо рояля и звукозаписывающих устройств с микрофонами и экранами, в студии находилась прислоненная к стене виолончель без струн, продолжавшая печально звучать, когда мимо неё проходили.

Лоскутов встретил их шумно. Он был в просторной расстёгнутой блузе, белой мятой рубахе. Пухлое лицо с тенями бессонной ночи. Но глаза сияли, волновались, яркие, синие, в красных бессонных веках.

– Плясунья? Помню! Летала под потолком. Нам нужна танцовщица, – он приобнял Ирину, и та гибко выскользнула из его объятий. Лоскутов достал бутылку вина, три разновеликих бокала. С грацией актёра, играющего гусара, откупорил бутылку, разлил вино по бокалам.

– За твои стихи, Ваня! За мою музыку! За твой танец, плясунья! – он качнул стакан в сторону Ирины. – За Победу! – бурно, большими глотками, осушил бокал. Ядринцев отпил половину, Ирина чуть коснулась губами и поставила бокал на крышку рояля.

– Начнём, с Божьей милостью, – Лоскутов открыл сокровенный футляр с малиновым сафьяном. Драгоценно, морскими завитками, засиял саксофон. Лоскутов осторожно, чтобы не потревожить его сон, извлёк инструмент. Прежде чем поцеловать, молитвенно возвёл глаза, и губы прошептали то ли молитву, то ли заклинание.

Так сладко всхлипывает проснувшийся ребёнок. Саксофон был ковш, из которого через край текла медовая сладость. Нежное, упоительное, волшебное, вековечное, дремучее, слёзное русское воздыхание.

              Веков запутанная чаща.

              Полков безвременный поход.

              Горит закат. Россия пьёт

              Свою отравленную чашу.

Ядринцев читал наизусть. Стихи погружались в музыку, как в прозрачную солнечную смолу, и застывали в ней. Каждый стих ложился на музыку, и та становилась оправой, и стих сберегался в ней, как в янтаре. Ядринцев читал нараспев, чтобы музыка успевала найти стихотворную рифму и вплеталась в неё, но музыка опережала стих, угадывала его появление. Прозвучав, ждала рождение стиха, чтобы обнять и сберечь в стеклянной глубине. Музыкант и поэт сливались в волшебном кружении, как сплетаются стебли, цветы и листья в сказочной буквице, с которой начинаются летописи.

              По дороге фронтовой горбатой

              Уходили в призрачную муть

              Русские усталые