Милый танк - Александр Андреевич Проханов

нос, глаза, губы, от плеча повела вытянутую руку и в кулак вложила древко трезубца. Вывела размашистую надпись: «Слава Украине». Завершая надпись, она потянулась, поскользнулась и стала падать вниз под откос, где мчалась безумная электричка, искря колёсами. Лядова повисла на склоне. Электричка жутко звенела, свирепый фотограф делал кадры, снимая повисшую Лядову. Она забралась обратно на кромку, молитвенно благодаря стену за спасение. «Стена, стеночка, спасибо, милая!»

К ней вернулась немощь. Лядова вспомнила, как в детстве рисовала подарок маме – алый мак. Мазки были сочные, влажные, благоухающие. Глаз ликовал. Цветок был мамой, её чудесным любимым лицом, и она каракулями написала: «Мама».

Лядова поборола немощь, достала баллончик с жёлтым спреем и шипящей струёй нарисовала украинцу пшеничные волосы, окрасила в жёлтое острия трезубца и в надписи слово «Слава».

Она устала. Уже не могла, как прежде, работать часами, испытывая наслаждение от работы, которая питала её бодростью, неутомимой энергией. Теперь она изнемогла, прислонилась к стене и просила вернуть ей силы: «Стена, стеночка!».

Она вспомнила лицо мужа, которое рисовала на озере среди негасимых карельских зорь, и он сидел перед керосиновой лампой, и лампа была золотой, и лицо его золотое, и по озеру пролегла золотая дорога.

Лядова достала баллончик с синей краской и вывела глаза украинцу, древко трезубца, слово «Украине». Она вспомнила, как несла из родильного дома своего новорождённого сына, в кружевах чуть виднелось розовое личико, крохотные губки и две ноздринки. А в ней такое умиление, такое счастье, вера в уготованную им всем благодать.

Ей вдруг показалось, что её обнаружили, обступают вооружённые люди, готовы схватить. Полыхают выстрелы, загораются жуткие прожектора. Чудовищный бронепоезд мчался, открыв по ней огонь из всех орудий и башен. Она припадала к стене, умоляя защитить. «Стена, стеночка, заслони!»

Она извлекала флаконы с красным, коричневым, серебряным, золотым. Наносила цветочный узор на вышиванку, ягоды, листья, цветы. Она замёрзла. Достала термос и выпила чай. На время согрелась, но быстро остыла, окоченела. Она чувствовала, что умирает, в ней исчезало дыхание. Она опускалась на снег. Мимо мчалось ревущее, с ненавидящими золотыми глазами чудовище, и это была её смерть. Хватала её когтями, а она упиралась, цеплялась за стену. «Стена, стеночка!» Она рисовала румяные уста, розовые щеки, коричневый, сжимавший древко кулак. Она не понимала, что рисует, зачем кулак, зачем трезубец, зачем крикливая надпись вместо той милой, над волшебным цветком. Внизу грохотало. По путям шёл жуткий великан, черпал из бадьи чёрную икру, совал ей в рот. Она задыхалась, хрипела. Икра залипала в горле, в носу, в глазах. Всё было в чёрной икре, и стена, и город, и небо, и звёзды, и алый мак, и мама, умершая от страшной болезни, и она на стенах остывших фабрик и ржавых водонапорных башен рисовала её изуродованное болезнью лицо, а на асфальте городов рисовала своего мёртвого ребенка, умоляя водителей не давить его тельце.

Лядова кинула на снег израсходованные флакончики, опустилась, притулившись к стене.

Утром, когда солнце осветило стену, пассажиры поездов и электричек видели бетонную стену с украинским трезубцем и надписью: «Слава Украине», и под ними скрюченную мёртвую женщину, похожую на замёрзшего зверька.

Глава двадцать восьмая

Шаманская музыка, колдовские стихи породили трепет пространства и времени, и Ядринцеву открылось будущее. Видение длилось мгновение, было сном наяву. Отлетая, оставило по себе несколько слабых метин. Безумный табун, красный в закатных лучах. Поломанный цветок золотого шара. Синяя бусинка, закатившаяся в щель половицы. Ударяющие в спину яблоки. Ледяная звезда в глазу мертвеца. Большего он не упомнил. Будущее промерцало – огромное, сотрясающее, ослепительное – и кануло, обрекая Ядринцева ждать его возвращения. И он ждал, дорожа в этом будущем ужасами, красотами и прозрениями. Старался не расплескать его.

Они встречались в студии Лоскутова, и тот играл на саксофоне, а Ядринцев, угадывая музыку, читал стихи. Так выпускают птиц, глядя, как их подхватывает ветер, и они взмывают, стрелой уносятся ввысь, рушатся, чтобы снова взмыть. Ядринцеву открылось, что стихи и музыка, обладая порознь волшебной силой, в своём сочетании умножают силу, позволяют чувствовать глубже, горевать горше, молиться слёзней, любить беззаветней.

Танец, если его вплести в стихи и музыку, отворит в душе новые глубины. Такие глубины открываются в храме, где музыка, песнопения, огни свечей и лампад, кадильные дымы, таинственные орнаменты, по которым движутся священник и прихожане, помогают заглянуть в самую глубь души и обнаружить в ней божество.

Ядринцев сравнивал войну на Украине с храмом, где совершаются крещения, исповеди, помазания, венчания, отпевания. Огни свечей – горящие города. Кадильные дымы – мгла пепелищ. Помазание – первый бой. Крещение – первое ранение. Венчание – пуля в сердце.

Он уговаривал Ирину танцевать. Она пробовала и всякий раз её срезало на взлёте. Утка складывала крылья, и слышался стук ударившейся о землю птицы.

В студию заглядывало бледное мартовское солнце. Падала сосулька, брызгая в окно осколками. На рояле стояла бутылка вина. Лоскутов яростно дул в саксофон, и казалось, от его выдохов саксофон раздувается, взмывает, увлекая за собой музыканта. Они плавают под потолком, летательный аппарат и воздухоплаватель.

Ядринцев погружал стих в расплавленный янтарь музыки, и музыка застывала, а утлая мастерская становилась янтарной комнатой.

                  Чёрный ворон мглою небо кроет.

                  Ясный сокол солнцем озарил.

                  Крот войны сырую землю роет.

                  Бог войны летит в сверканье крыл.

Табун мчался из будущего, озарённый красным вечерним солнцем, и подковы на ногах жеребца казались красными, прямо из кузнечного горна, и головы кобылиц скалились, безумно мерцали глаза, и табун был вестью из будущего, куда уносили стихи и янтарная музыка.

                  Стоял зелёный тополёк,

                  Колеблем ветром.

                  Наш полк под Харьковом полёг

                  И стал бессмертным.

Голубая стеклянная бусинка из рассыпанных бус закатилась в щель половицы и светится, как бирюзовая капля, и ему хочется стать бусиной, укрыться в её бирюзовой глубине, спрятаться на девичьей груди.

                  «Мы не сдались, товарищ командир.

                  Мы три часа рубились в окруженье».

                  Он забывался. Из кровавых дыр

                  Текли его последние мгновенья.

Старый тёс палисадника.

На тонких, лежащих по забору стеблях – цветы золотых шаров. Один из стеблей подломился, и головка цветка опала. Так чудесен букет золотых шаров в глиняном кувшине, что мама поставила в пятно горячего солнца и рисовала. И в каком палисаднике вырос тот подломленный жёлтый цветок? И когда, через сколько лет, он сможет его увидеть?