Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Газоны, влажные после растаявшего снега, пестрели крокусами, зацветал золотой экзотический куст, каштан тянул свои ветви с громадными, фиолетовыми, как коровьи глаза, почками. Среди цветов, на зелёных газонах стояли мраморные античные статуи, пленительные нимфы, целомудренные наяды, грациозные музы. Триумфальную арку, уменьшенное подобие Троянской, украшала квадрига с царственным наездником, коим был Ставков. Всё это великолепие обозревал Ядринцев, пока два прилежных охранника оглаживали его металлоискателем, словно щётками стряхивали пылинки.

– Феликс Феодосиевич ждёт вас, Иван Степанович, – седовласый, похожий на белогвардейского генерала дворецкий провёл Ядринцева в дом.

Перед входом белокаменный лев положил на мраморный шар тяжёлую когтистую лапу. Фасад хранил благородную и трогательную красоту фабричных зданий вековой давности. Но, войдя сквозь резные с таинственной геральдикой двери, Ядринцев был ослеплён. Кругом пылало золото – жаркое, жадное, вопиющее, беспощадное. Оно заливало всё пространство от пола до потолка, струилось по стенам, стекало с неба, пылало под ногами. Золотые колонны, капители из золотых соцветий, золотые люстры, золотые ручки дверей. Касаясь их, Ядринцев смотрел на ладони, не осталась ли на них золотая пыльца. Золото ошеломляло, мучило своим негасимым светом, пьянило ядовитым свечением. Оно погружало разум в безумие, какое случается у полярников в бессонницу во время вечного дня. По замыслу устроителей, золото должно было подавить, обессилить посетителя, чтобы тот предстал перед хозяином беспомощным и безвольным. Ядринцеву казалось, его погрузили в ванну с расплавленным золотом, и он покрывается позолотой, становится золотым Буддой.

– Феликс Феодосиевич хочет, чтобы каждый гость, переступая порог его дома, испытывал радость, – дворецкий, заметив потрясение Ядринцева, тихо улыбался, как жрец золотого алтаря.

Они шли сквозь анфиладу комнат. У стен стояли средневековые рыцари в доспехах. Шлемы, латы, стальные рукавицы, наколенники. Казалось, выстроилось войско, готовое к крестовому походу. Ядринцев слышал покашливание рыцарей, дыхание скрытых доспехами легких.

– Феликс Феодосиевич каждый год отправляет знатоков на аукционы Европы выкупать средневековые древности, – пояснял дворецкий, будучи хранителем этих древностей.

Вдоль стен тянулись полки, похожие на прилавки. На них теснились покупки, добытые в тех же экспедициях по европейским аукционам.

Множество мечей, сабли, кинжалы, кастеты, наконечники копий. Пистолеты с курками и полками для пороха, ружья, мушкеты – арсеналы исчезнувших армий. Чаши, сосуды, кубки, вазы, кувшины, блюда. Множество бюстов Наполеона, Фридриха Великого, Бисмарка. Добыча массовых скупок, когда оптом сметалась вся рухлядь, наполнявшая лавки старьёвщиков, магазинчики для легковерных туристов, охотно покупающих средневековый доспех, склёпанный в мастерской по соседству.

Ядринцев не понимал цель этих закупок этого множества подделок, разгружавших завалы европейских блошиных рынков, где ловкие торговцы сбывали мнимые древности русскому богачу-простофиле.

– Феликс Феодосиевич распорядился показать вам, Иван Степанович, камнехранилище. Это наш Алмазный фонд. Открываем для самых именитых гостей, – произнёс дворецкий голосом, каким объявляют о высочайшем награждении.

Камнехранилище являло собой золотую молельню с золотыми алтарями. На алтарях, на малиновом бархате, лежали камни. Так лежат драгоценные реликвии и святыни в усыпальницах и подземных храмах. Дворецкий благоговейно и полушёпотом посвящал Ядринцева в тайну:

– Это священные камни. Феликс Феодосиевич удаляется в камнехранилище и проводит часы в одиночестве. Здесь он принимает самые ответственные решения, и они всегда безошибочны.

Ядринцев рассматривал святыни. То был камень из пирамиды Хеопса, мрамор из Парфенона, ломоть песчаника из Вавилона, гранитный осколок Кёльнского собора, кирпич из Колизея, ракушечник Вестминстерского аббатства. Все камни были подсвечены, казались метеоритами, принесёнными из Вселенной. Это были мощи великих каменных покойников.

Ядринцев воображал, как сюда является владелец дворца, созерцает священные каменья, впивает исходящую от них таинственную силу истории. Овладевает ею, становится владыкой мира, властелином, принимающим под свою длань царства. Из золотой молельни следит за ходом истории, движением армий, полётом эскадрилий. И те, кто верит в мировое правительство, ищет место его обитания, пусть проникнет в эту потаённую молельню и прикоснётся губами к пирамиде Хеопса, падёт на ступени Пергамского алтаря.

Одурманенный золотом, облучённый священными каменьями, Ядринцев предстал перед Феликсом Феодосиевичем Ставковым.

Это был щекастый господин с широкой розовой лысиной, сочными губами и выпуклыми глазами, голубевшими среди белых ресниц. На нём была просторная домашняя блуза, белоснежная рубаха, открывающая шею с кулоном на толстой золотой цепочке. Он протянул Ядринцеву сдобную руку, не для пожатия, а для того, чтобы Ядринцев мог рассмотреть его красивые удлинённые ногти, золотой перстень с чёрным камнем, взятым из саркофага ацтекского царя.

– Вас удивляет обилие золота в моём доме? – голос у Ставкова был вкусный, аппетитный, как соус или душистая подлива. Такой голос бывает у человека, насыщенного земными желаниями.

– Это «золото Рейна»? – мягко поинтересовался Ядринцев.

– Это «золото партии»! – захохотал Ставков, и смех его был полон земных удач и удовольствий. – Я познакомился с вашим предложением. Меня оно заинтересовало. Мы рассмотрим его. Но прежде я приглашаю вас принять участие в обсуждении спектакля, в который я вложил деньги. У меня главный режиссер Боголобов. Он покажет несколько сцен в моём домашнем театре. Я решу вопрос дальнейшего финансирования.

Ставков, покачивая полным телом, увлёк за собой Ядринцева. Пройдя несколько комнат, купаясь в золоте, они оказались в небольшом театральном зале с деревянной сценой, рядами кресел, кулисами, за которыми угадывалось движение. Из кресла навстречу проворно поднялся господин, похожий на птенца большой птицы. Костяной нос, голая шея, пух на голове. Он открывал рот, как птенец открывает клюв, встречая отца-кормильца, принёсшего в гнездо червяка.

– Филипп Александрович Боголобов, – представился он Ядринцеву, слегка подпрыгнув, как птенец, не умеющий летать.

Ядринцев слышал это имя. Оно звучало среди модных художников, поэтов и музыкантов. В этой среде кружился и Ушац.

– Пусть Филипп Александрович продолжит размышления о русском искусстве, – Ставков погрузился в кресло, приглашая сесть Ядринцева и Боголобова поодаль от себя. – Спектакль Филиппа Александровича построен согласно его теориям.

– Видите ли, русское искусство является зашифрованным, не раскрытым. Мы не сумели прочитать послание, направленное нам русскими классиками. Мы скользим по поверхности, не в силах заглянуть вглубь, прочитать послание. Я открыл метод, позволяющий «расчехлить» русское искусство, рассечь чехол и явить подлинный замысел творцов. Мой метод «расчехления» соперничает с методом Леонида Семёновича Ушаца, исповедующего «эстетику магического конструктивизма». При внешнем сходстве, это две совершенно разные школы, уверяю вас! – Боголобов прижал руку к груди, ибо говорил от сердца. Боялся, что Ставков, покровитель искусств, отдаст предпочтение «эстетике магического конструктивизма», отринет теорию «расчехления».

– Полагаю, нам следует перейти от теории к её практическому воплощению. Покажите нам сцены из вашего спектакля. Кажется, он называется «Крик истории»?

– Нет, нет! Не крик, а шёпот! «Шёпот истории»!

– Ну, что ж, пошепчемся! –