Милый танк - Александр Андреевич Проханов

– Что я вам скажу, – Ставков не дождался ответа. – Я собираюсь стать сенатором. В губернии я заявил себя театралом. Мы поставим вашу оперу на сцене городского театра. Мы объедем с оперой все районы губернии. Я буду сопровождать вас. Вернее, вы меня. Пусть губернатор, элиты, Администрация Президента знают, что Ставков патриот, участвует в создании оперы, прославляет русского солдата. В звуках оперы слышится победная поступь России. Я готов финансировать вашу оперу при условии, что вы сделаете меня соавтором либретто. Я в молодости писал стихи. Пусть моё имя стоит на афише рядом с вашим.

Ставков сидел в кресле в домашней блузе, с почтенной залысиной, благодушным лицом уездного помещика. Его голубые глаза казались наивными, и лишь иногда в них мелькала пронзительная стальная искра. Ядринцев не возмущался его предложением. Он хотел понять неутолённую страсть Ставкова. Тот скупал скелеты мёртвых заводов и на их костях построил золотое царство, наполнил его фальшивками европейских блошиных рынков. Он купил у плутоватых торговцев «священные камни» и грезил мировым владычеством. Теперь он скупал театралов, чтобы стать сенатором в русском губернском городе. Ядринцев хотел угадать, является ли всё это безобидной пустотой, или пустота может наполниться кровью.

– Как вам моё предложение?

– Оно требует осмысления. Дайте мне несколько дней.

– Мне кажется, мы с вами сработаемся.

Ставков проводил Ядринцева до дверей кабинета. Ядринцев, миновав золочёные залы с пистолетами и алебардами, вышел сквозь триумфальную арку к машине. Покинул усадьбу, чтобы больше никогда не вернуться.

Глава тридцать первая

Ушац страдал, тяготился собой. Он был сконструирован. Его бестелесное духовное «я», постигающее бестелесные духовные сущности, снабжено руками и ногами из рычагов и шарниров с примитивными хватательными и поступательными функциями. Его бестелесное духовное «я» имеет желудок, где булькает непереваренная пища. В паху непрестанно, днём и ночью, раздаются позывы, оскорбительные для духовного «я». Он ощупывал лицо, нос, губы, надбровные дуги, представлял свой череп, каким будет в земле через сто лет. Дыры глазниц, оскаленная нижняя челюсть, в жёлтой кости фарфоровые искусственные зубы, отверстие, через которое при жизни проходил пищевод и трахея. Он был отштампован, унижен сходством с миллиардами других людей. Это стирало его уникальность, обесценивало драгоценность единственного в мире экземпляра.

Желая умножить страдания, Ушац появлялся в толпе, где чувствовал себя тиражированным. Он выбирал места скопления людей и изнывал от ненависти к себе подобным. К тем, кто отнимал его исключительность и неповторимость. Он мог часами переносить давку в метро, где люди в вагонах слипались в ком пластилина. Двигался по эскалаторам, перемешивающим человеческий фарш. Посещал стадион, где в громадной кастрюле клокотало варево, и его, изысканного, утончённого, слепо бросили в отвратительный суп. На вокзалах он встречал и провожал поезда, надеясь найти среди пассажиров иное, непохожее на всех существо, но уезжавшие и приезжавшие были всё теми же отштампованными запчастями для унылой машины.

Переживая приступ садизма, Ушац отправился на вещевой рынок «Садовод», где его духовное «я», помещённое в алчущие толпы, будет подвергнуто пытке.

Рынок «Садовод» простёрся сразу за Кольцевой дорогой и являл собой череду застеклённых павильонов, похожих на огромные парники. В них взрастало, созревало, пучилось, выделяло соки, газы. Воздух над рынком туманился, был полон едкой горчичной желтизны, тянулся в небо, прожигая в атмосфере «озоновую дыру».

Ушац оставил машину на обширной стоянке и смотрел на людей. У тех, кто стремился к рынку, лица были нервные, тревожные, даже злые. Люди боялись опоздать, не успеть, проворонить благо, на которое было много охотников. Те, кто покидал павильоны, с кульками и сумками, находились в счастливом изнеможении, с сияющими молодыми глазами, умытые, распаренные, как из бани. Уносили счастливо перепавшую им добычу.

Ушац ступил под своды рынка и услышал ровный гул и лёгкое трясение. Гудели торговые ряды, стекло кровли, бетонный пол, словно под рынком в глубине работала тяжёлая неутомимая машина, приводя в движение механизмы рынка.

Ушац жадно всматривался. Получала подтверждение тоскливая мысль об единообразии отштампованного человечества, лишь маскирующего свою однотипность множественностью одежд. Эта уловка обнаруживала себя в бесчисленных пиджаках разного покроя и цвета, у которых были всё те же два рукава и пуговицы. Столь же разоблачительно выглядели брюки, их несусветное множество, но у каждых были две штанины по числу ног и лямки для ремня. Ошеломлял масштаб обмана, к которому прибегли люди, стараясь скрыть наготу, ибо в наготе открывался стандартный чертёж, по которому было сконструировано человечество. Одинаковые у всех пупки указывали на стеклодува, выдувавшего людей, как однотипные бутылки.

Ушац разоблачал обманщика, сеющего иллюзию человеческого многообразия. Тиражи рубах, маек, футболок, курток, блуз, телогреек, пальто, пуховиков, шляп, кепок, чепчиков, бейсболок, лифчиков, пеньюаров, бикини, юбок, блузок, платьев – потрясали. Их было несчётное множество. И явилась ядовитая мысль. Все одежды сняты с мертвецов и отданы донашивать живым. Подземный гул был рокотом прачечной, где отбеливалась одежда покойников и выставлялась в торговых рядах. Мёртвое человечество делилось с живым своими рубашками, бюстгальтерами, башмаками.

Ушац шёл по павильону. Мимо катились тележки с тюками. Их толкали мускулистые азиаты. В торговых рядах среди развешенных одежд шло непрерывное шевеление. Покупатели шелестели, как мыши в палой листве. Возникали и пропадали лица продавцов, смуглые, скуластые, раскосые, с яркими улыбками, ловкими чуткими пальцами. Пальцы помогали женщине расправить на плечах красивое платье, тасовали купюры, как игральные карты. Бесчисленны были изделия из убитых животных. Кожаные сумочки, ридикюли, портфели, чемоданы, портмоне. Обуви было столько, что превосходило число человеческих ног. Среди развешенных тканей, мехов и кож выглядывали зоркие азиатские лица, открывался прогал в тёмный закуток, светился медный чайник, таджики пили из восточных пиалок чай.

Рынок был местом, где «эстетика магического конструктивизма» искала своё воплощение. Ушац чувствовал, как в нём происходит тихое тление. В дымах возникала иллюзия – то высокое заблуждение, что плавит реальность, превращая её в метафору. В нём происходило зачатие. В мучительной сладости исчезало правдоподобие и рождалась мнимость.

Ушац недолго находился на рынке, но у него, как на карусели, начинала кружиться голова. Его шатало, являлись галлюцинации. Из развешенных тканей выглядывали, улыбались, звали Илона Меркель, обмотанная украинским флагом, Вероника Лядова, перепачканная краской, с чёрными провалами щёк, Ксения Мелонская, в розовых мехах с тлеющими огоньками. Он увидел, как художник Фавиан примеряет бюстгальтер, стыдливо придерживая полные груди. Писатель Горошек лезет в юбку, неловко затягивая молнию. Критик Блекнер и музыкант Ярошевич, в шубах и ковбойских шляпах, сидят на табуретках и пьют из пиалок чай.

Ушац