Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Ядринцев угадывал в сильном, властном, преуспевающем человеке боль. Эта боль делала его несчастным среди родного народа, терпящего поражения. Эта боль была в директоре Балтийского завода Волобуеве, в отце, в Лоскутове, в нём самом. Все были единоверцы, были русские, несли бремя поражений, возвращали Победу.

– Опера о Победе, – Ядринцев хотел уверить Кольцова в победном звучании оперы, – сквозь слёзы, кровь, жертвы, кромешный труд идём к Победе.

– У меня в компании трудятся тысячи людей, молодых, старых, умных, дурных, вёртких, ленивых, – Кольцов посмотрел на глыбу медного колчедана, иссеченную из Медной горы. Эту гору долбили, буравили, рушили, добывая из неё в великих трудах хлеб насущный. – Труд человека божественный, он от Бога. Бог, когда создавал мир, потрудился. Когда прогонял Адама и Еву из рая, наказал им трудиться в поте лица своего. Всё создаётся трудом. Бабочка Божьим трудом. Самолёт трудом человечьим.

Ядринцев узнавал свои мысли. Эти мысли рождались у тех, кто трудился и испытывал от труда наслаждение. Те, для кого труд был проклятьем, не сомневались, что труд от Бога, но дан им, как кара Господня.

– Знаю, как создаются танки, самолёты, мосты…

Ядринцеву хотелось рассказать Кольцову о своих трудах на ледоколе, на танковом заводе, на стапелях истребителя. Но Кольцов не прерывал свою мысль.

– Советский Союз не верил в Бога. Он верил в труд. «Владыкой мира будет труд». В Советском Союзе были свои церковные праздники. День Шахтера, День Металлурга, День Хлебороба, День Учителя. Были свои иконы. Статуи хлеборобов, металлургов, космонавтов. Были храмы Труда. Один наземный – Выставка достижений народного хозяйства. Другой подземный – метро. Оба прекрасны, лучшие художники, архитекторы. Сегодня русскому народу нужна Победа. На войне и в труде. «Будь готов к труду и обороне!» – Кольцов ткнул пальцем в грудь ниже плеча, где когда-то висел значок физкультурника.

– Наша опера о Победе. Победа даётся великими трудами, – Ядринцев видел в Кольцове единоверца. Оба исповедовали религию труда, были её проповедники.

– Через час я принимаю бухгалтерский отчёт о работе компании. Посмотрю, какая прибыль. Тогда дам ответ. Подождите до вечера.

Оставив кабинет до вечера, Ядринцев, коротая время, решил осмотреть город. Город был чистый, умытый. Фасады «пятиэтажек» не угнетали унылостью и неопрятностью. Были покрашены в бодрые цвета. Старинные купеческие дома с каменной подклетью, деревянным верхом, в резных наличниках, с толстыми столбами ворот, были ухожены, казались драгоценными среди новостроек. У города был хозяин, заботился о красоте вывесок, узорном литье фонарных столбов, умытом блеске витрин.

Ядринцев увидел церковь. Её вид не волновал, в ней не было изящества и красоты уральской строгановской архитектуры. Голый, без каменных узоров и изразцов фасад, приплюснутые синие главы, в неярком золоте кресты. Но церковь пленяла. Солнце из облаков освещало её одну, оставляя в тени соседние крыши. Кружившая в небе голубиная стая сверкнула белизной и шумно села на кровлю храма. Люди сворачивали с тротуара и исчезали в церковных дверях. Церковь обладала притяжением. Притягивала лучи солнца, голубей, идущих мимо пешеходов. Ядринцев почувствовал исходящее от церкви притяжение и вошёл в храм.

Было душно, людно. Горели свечи, висели синие дымы. Женский хор тихо и печально пел великопостный псалом. Прилетевший в оконце луч зажигал золотую, поверх чёрной рясы, епитрахиль. Ядринцев прошёл вперёд и встал у стены с нарисованным цветастым полотенцем.

В храме было много женщин, молодых и старых, в тёмных платках, которые в пасхальные дни сменятся на светлые, радостные, усыпанные цветами. Было немало мужчин, и среди них высокий худой старик с плешивой головой и коричневым деревянным лбом, к которому он то и дело подносил склеенные в троеперстие костяные пальцы. Было много молодых людей. Они держались вместе и вразнобой, неумело осеняли себя. Выделялся высокий тонкий юноша, с длинной шеей, неокрепшими, не успевшими нарасти мускулами. У него было белое девичье лицо и голубые глаза, которые показались Ядринцеву огромными, распахнутыми. Юноша воздевал их, и они сияли изумлением и восторгом. Ядринцев подумал, такие глаза бывают у тех, кто только что народился и попал в мир, полный восхитительных тайн. Такая синева была у незабудок, к которым Ядринцев подплывал, пересекая тёмную реку. Он выходил из избы, спускался под гору и видел через реку голубые цветы. Купа незабудок звала его с другого берега. Он плыл на пленительную синеву.

– Добровольцы, – вздохнула рядом старушка, сморщив коричневый ротик. – Не сидится с мамками дома, – она перекрестила маленький, под чёрным платком, лобик. Ядринцев понял, что стоящие юноши были добровольцы, уходящие на фронт, а женщины и мужчины были отцами и матерями, на проводах сыновей. Проводы были вековечные, русские, и была в этих проводах вековая русская неизбежность.

Рядом с Ядринцевым стояла молодая женщина. Подле неё, уперев в пол красные сапожки, держал край материнского пальто трёхлетний мальчик. Он снизу вверх смотрел на Ядринцева. Глаза ребёнка спрашивали, зачем Ядринцев появился в храме, нет ли в его появлении угрозы, ни причинит ли незнакомый человек вреда ему и маме, и нет ли в человеке зла, от которого не уберечься. Взгляд детских вопрошающих глаз испугал Ядринцева. Он испугался, что ребёнок увидит пребывающее в нём зло, скопившуюся тьму, и, увидев, заплачет, спрячется за мать. Но ребёнок не плакал, исследовал Ядринцева и улыбнулся. Не обнаружил зла. Ядринцев благодарно улыбнулся. Ребёнок исповедовал его, простил ему прегрешения, те вольные, что были ведомы Ядринцеву, и невольные, безвестные, о которых он никогда не узнает. Ребенок отцепился от материнского пальто и засеменил в сторону, исчез среди людей. Ребёнок не усмотрел в нём зла, не стал взыскивать за грехи. Милосердие его вызвало слёзы, и всё потекло, заструилось, воск свечей, дымы, золото иконостаса. Среди золотого тумана сияли голубые глаза новобранца.

Служка вынес из царских врат чашу с вином, подносик с частицами. Народ заволновался, стал выстраиваться в очередь. Первыми пропускали к кресту новобранцев. Они вставали один за другим, сложив на грудь руки крестом. Хор пел, тихо, сладостно, слёзно. Новобранцы, мелко переступали, подходили к священнику. Тот ковшиком черпал из чаши вино. Губы неумело хватали ковшик. Служка отирал полотенцем губы.

Ядринцев смотрел на худого добровольца с голубыми глазами. Тот неловко скрестил худые руки, положив на плечи длинные белые пальцы. Топтался, приближаясь к чаше. Из толпы стоящих поодаль женщин вырвалась одна, по-птичьи взмахивая чёрными рукавами, кинулась к юноше.

– Коля, Коленька, сыночек мой ненаглядный! На кого ты мамочку свою оставляешь! Там, на войне, стреляют, пули летают! Они тебя, Коленька подстрелят! Как же мне жить без тебя, сыночек! – она причитала, и глаза её под тёмным платком были голубые, как незабудки.

Женщина