Милый танк - Александр Андреевич Проханов

знал, я верил! Я смог тебя исцелить! Кончилось наваждение! Мы вместе! – его голова возникала в оконце и исчезала. – Ты полежи, отдохни. Я приготовлю стол. «Ваниль», «Ваниль»! Как много в этом звуке для сердца русского слилось, как много в нём отозвалось! Попробуй заснуть, дорогая! – голова Ушаца исчезла, оконце захлопнулось. Ирина легла и уснула со счастливой верой в скорое избавление.

Сквозь сон она слышала голоса, стуки, шаги. За дверью хлопотали, двигали мебель. Её разбудил Ушац. Его голова появилась в оконце. Голос напоминал конферансье, объявляющего начало концерта.

– Церемония бракосочетания объявляю открытой! Приглашаются жених и невеста Леонид Ушац и Ирина Велиникина!

Ирина слышала, как он захлопал в ладоши.

– А теперь, любимая, я делаю тебе свадебный подарок. Это платье от Кристиана Диора из коллекции, показанной в этом году в Монако. Другие платья раскупили «первые леди» Европы. Можно купить платье, но нельзя купить красоту. А это твои любимые духи «Живанши». По этому запаху находят друг друга бабочки Мадагаскара, – Ушац протянул подарок в оконце.

Платье пролилось изумрудным шёлком. Горький запах духов был созвучен названию африканского острова. Замок в дверях щёлкнул, дверь приоткрылась. Ирина метнулась к двери, но порыв был преждевременен. Её женское лукавство ещё не превратилось в план избавления. Ирина ушла в ванную, сбросила халат и облеклась в платье. Оно чудесной прохладой легло на плечи, проструилось по спине, обняло бёдра. Ирина радостно отразилась в зеркале. Совершенство её тела обнаружило себя в совершенстве облачения. Она просияла в зеркале, спрятала в обольстительную женственность своё лукавство и вышла в гостиную.

Люстра сверкала. Под ней стол с белоснежной скатертью был уставлен яствами, хрусталём, фарфором. Посреди стояли незажжённые витые розовые свечи. На серебряном подносе в открытом сафьяновом футляре золотились обручальные кольца. Ушац восседал среди великолепия, в чёрном праздничном костюме. На груди клубились кружева. В нём было торжество победителя. Он праздновал одоление ненавистного соперника, вновь обретал полноту бытия, которое вернулась с возвращением Ирины.

Он кинулся ей навстречу, схватил тонкое запястье, усадил за стол. Сам сел напротив, широко проводя рукой над столом, одаривая её роскошью убранства. Она села, осматривая комнату, в которой предстояло совершить поступок, ведущий к избавлению. В комнате всё было знакомо. Розовый, поросячьего вида, «Олигофрен» художника Целкова. Шитые золотом ягодицы Бориса Немцова. Полка с посмертной маской Иосифа Бродского, с большим медным блюдом работы иерусалимских чеканщиков, с крохотной, выточенной из лазурита балериной. «Лазуритовая Ирина» – называл её Ушац.

– Угощайся, всё для тебя! Всё, как ты любишь! Осетрина от самого Костоньянца, каспийская, прямо самолётом. Форель кавказская, из горной реки, самому Президенту на стол. Мраморное мясо из Аргентины, обожала Жаклин Кеннеди. Креветки королевские из Охотского моря. В охотку, в охотку! Вкушай, моя жёнушка. Таким всегда будет наше застолье. Ты рада?

– Рада, – Ирина едва притронулась к ломтику мяса, которое недавно с бархатным мычанием бродило по аргентинским прериям.

– После брачного стола брачное ложе. Наша первая брачная ночь. Нет, нет, не в саркофаге, не у фараона! Мы поднимемся в верхнюю спальню. Я обо всём позаботился. Усыпал наше брачное ложе лепестками роз, белых и красных. Эти розы из садов Семирамиды. Не те кладбищенские розы, что стоят без воды в дешёвых вазочках в мерзких квартирах. Благоухающие розы Израиля. Когда чахлые русские деревья со стоном выдавливают из себя измученные холодами почки, в Израиле цветут розы. Их лепестками усыпано наше брачное ложе. Ты довольна, любовь моя?

– Довольна, – Ирина смотрела на витые розовые свечи, боясь, что Ушац угадает её женское лукавство и снова запрёт в гробнице. Но тот не замечал женского лукавства. Он торжествовал победу, праздновал одоление.

– Сегодня ты зачнёшь ребёнка, нашего дитятю, как говорят на Руси. Нашего Иезекиля или нашу милую Эсфирь. Ты почувствуешь момент зачатия. Оно будет подобно сотворению мира. Господь, сотворяя мир, излучил вспышку. Она полыхнула, и родились солнца, планеты, галактики. Ты увидишь вспышку, от которой родятся будущие императоры, пророки, полководцы. Хочешь родить полководца?

– Хочу, – Ирина умоляла своё женское лукавство подсказать ей лазейку, через которую она ускользнет на волю.

– Но прежде, чем я наполню бокалы прекрасным «Шардоне» из винограда, что вызревает в Оверне после дождя, прежде, чем я надену на твой дивный палец золотое кольцо, ты станцуешь танец. Брачный танец, и мы выпьем брачное вино, и я возведу тебя на брачное ложе.

Ушац нажал кнопку маленького пульта, и в комнату пролилась музыка, волшебная, упоительная, из перламутровых раковин тёплых морей. Под эту музыку из жемчужной пены рождались богини. Ирина, едва услышала музыку, опьянела. Комната наполнилась лучами. Её тело стало обтекаемым, как крыло самолёта. Сила воздушных потоков подняла её, закружила. Её изумрудное платье струилось за ней, как волна. Возносило шёлковым вихрем. Опускало на парашюте.

Музыка влекла. Ирина безвольно, зачарованно подчинялась. Она забыла о женском лукавстве, не стремилась к свободе. Музыка освободила её, сделала невесомой, перенесла в иные земли, в иное благодатное время. Там были голубые горы, золотые пески, волшебные рощи, накалённые солнцем дороги, по которым шли смуглые люди, их одежды завивались от тёплого ветра, под белыми тюрбанами чернели смоляные бороды. Созревали в садах золотые грозди, плыли по кругу пиалы с гранатовым соком, и она танцевала перед смуглолицым красавцем, держа в руках медное чеканное блюдо. На нём, отсечённая, лежала голова любимого человека. Она несла эту голову смуглолицему повелителю. Голова смотрела на неё умоляющими глазами.

Ирина проснулась, выпала из музыки. Она застыла за спиной Ушаца у полки, где белела посмертная маска Иосифа Бродского, стояла лазуритовая балерина и медное блюдо иерусалимской чеканки. Ирина схватила блюдо, занесла над головой Ушаца и ударила. Чувствовала, как край блюда погружается в кость. Ушац под звон блюда, со стуком уронил голову на скатерть. Музыка продолжала играть. Кольца золотились на подносе. Ирина выбежала в прихожую, накинула шубку, погремела ключами, запорами и цепочками и выбежала из квартиры.

Дома она сбросила изумрудное платье, свернула в кулёк. Сходила во двор и выбросила в мусорный бак. Вернулась домой и долго стояла под душем, поливая себя шампунями.

Глава тридцать четвёртая

Ядринцев вернулся с Урала вдохновлённый. Он познакомился с русским предпринимателем, богачом, который исповедует «религию труда», верит в духовное преображение России. Полученных денег хватало на создание оперной труппы с певцами, танцорами, костюмерами. Вернувшись домой, Ядринцев застал Ирину огорчённой, с мокрыми глазами.

– Ты не здорова? – он обнимал её, касаясь губами влажных ресниц.

– Больше не уезжай без меня. Бери с собой. Обещаешь?

– Больше с тобой не расстанусь.

С Лоскутовым они искали певцов, обращались к оперным знаменитостям, рассылали либретто и