Милый танк - Александр Андреевич Проханов

вытаивала из глыбы льда. Руки дрожали. Она медленно села. Ей не было больно, а только тоскливо, туманно. Её касались потные мерзкие руки, ею дышали отвратительные грязные рты. Она встала и пошла в ванную. Ушац готовился к её появлению. Стояли нетронутые флаконы с шампунями. Висело свежее махровое полотенце, розовый халат, который она когда-то носила. Ирина стояла под душем, слышала, как бегут горячие струйки. Хотела влиться в струйку, выскользнуть из ненавистного дома, слиться с мировой водой. Это желание было вялым, недостаточным.

Она вышла из ванной, отёрлась сухим душистым полотенцем, надела розовый халат. Вернулась в спальню.

Ушац запер Ирину в спальной и терпеливо ждал, когда хлороформ улетучится и Ирина очнётся. Так ждёт кот перед мышиной норой. И когда стукнула дверь в ванную, и зашелестела вода, он встрепенулся, склонил голову, чтобы лучше слышать. Представлял Ирину, стоящую под душем, стеклянную, с намокающими волосами.

«Иринушка моя ненаглядная! Но нет, никаких сантиментов! Сначала жестокость, потом милосердие! Сначала карцер, потом спа!» – он услышал, как она вышла из ванной и присела на вздохнувшую кровать под золотым скарабеем, розовая, душистая, желанная. Подошёл к двери, прижал губы к оконцу.

– Иринушка, душа моя, как ты? Нашла шампунь? И халат твой любимый, розовый. Ты надевала и называла себя фламинго – и вставала на одну ногу. Иринушка, ты дома, у себя дома. Здесь ты в безопасности. Здесь тебя любят. Здесь в тебе души не чают!

– Ушац, ты преступник, – её голос был глухой, подавленный, с близкими рыданиями. – Ты совершил преступление, похитил меня. Тебя арестуют, будут судить, посадят в тюрьму.

– Милая, хочешь поесть? – он испытывал раскаяние, чувствовал сострадание. – Я купил чудесную осетрину, прямо от Костоньянца. «Выберите самую наилучшую, со слезой! У меня сегодня пир горой!» Хочешь, нарежу рыбки?

– Ушац, выпусти меня. Я уйду и никому ничего не скажу. Никто не узнает о твоём преступлении.

– Ну, какое преступление, Иринушка! Ты вернулась к себе домой. Тебя похитили, а я освободил и вернул домой. А его, похитителя, будут судить. Посадил тебя на наркотики. Наркодилер! Наркобарон! Ничего, ничего, это поддаётся лечению. Очистим кровь, промывание, новая обстановка. А его будут судить, мерзкую тварь!

– Он не мерзкий, – Ирина задохнулась, превозмогла рыдания, – он прекрасный, талантливый, добрый. Он спаситель, спас меня от тебя, – её голос взвился, она кричала. – А тебя ненавижу! Смех твой, как икота, как чахоточный кашель, ненавижу! Руки твои ненавижу: скребут, как лапы скарабея! Запах твой ненавижу: пахнешь муравьиным спиртом! У тебя есть дезодорант? Здесь повсюду пахнет муравьиным спиртом!

Она кричала из-за двери. Её крик резал его. Хотелось ворваться в спальню и ударить, жестоко избить.

– Молчи, сука! В карцер! В штрафной изолятор! Мерзавка! Шлюха тлетворная! – он отскочил от двери и бегал по комнатам, повторяя нелепое, неуместное слово «тлетворная».

Его спальня была оборудована устройствами, превращавшими её в магическую лабораторию. Оказавшийся в ней испытуемый подвергался цветовым и звуковым атакам, доводившим его до безумия. Этому служил светильник, начинавший мигать и впрыскивать в мозг испытуемого пучки ядовитых разноцветных лучей. Звуковая установка, менявшая частоту звука, доводила до сумасшествия.

Ирина лежала в саркофаге, замурованная в пирамиду. По стенам тянулись иероглифы, таинственные начертания, повествующие о загробном мире. Ирина не умела читать письмена, не хотела знать о загробном мире. Боги с пёсьими головами, воины с ястребиными клювами, вещие птицы, волшебные змеи, колдовские цветы, ключи от неведомых запоров, кресты от тёмных заклятий. Один иероглиф цеплял другой, складывались цепи, бусы, вереницы странных существ, муравьиные тропы. Ирина боялась иероглифов, освещённых красным ночником. Они напоминали видения, когда в детстве, в болезнях, поднимался жар, и бабушка накрывала настольную лампу красным платком. В бреду являлись видения, сонмы потусторонних существ, тянули её в красный зев. Она упиралась, вела непосильный бой, пока бабушка не клала ей на пылающий лоб мокрое полотенце.

Ночник погас. Тьма была внезапной. Ухнуло сердце. Начертанные на стене существа скрылись в загробный мир. Свет зажёгся. Все разом вернулись. Прянули из стены. Она ахнула. Опять тьма, испуг, перебой сердца. Яркий красный свет. Множество богов с пёсьими головами и воинов с ястребиными клювами набросилось на неё. Птицы клевали, змеи жалили, цветы душили, ключи в поисках замочных скважин вонзались в лоб. Сердце ухало. Тьма, свет. Тьма, свет. Всё провалилось в загробный мир и опять возвращалось. Тьма, свет. Тьма, свет. Ночник зажигался и гас. Быстрее, быстрее. Чудища пропадали и прятались. Вновь прилетали. Красные змеи, багровые лотосы, пурпурные птицы. Ночник мигал, дёргался. Стены загорались и гасли. Иероглифы бежали, ползли, летели. Красные муравьи тянулись по муравьиным тропам, ползли на кровать, лепились к телу. Заползали в уши, рот, ноздри. Она билась в постели, облепленная муравьями. Их становилось больше, они валили густо. Кровать превратилась в муравейник. На ней шевелилась гора насекомых. Пахло муравьиным спиртом.

Среди пёсьих голов и ястребиных клювов появились камергеры, министры, царь, косматый старец. Появлялся и пропадал урод с золотым зубом. Она металась. Её поразило безумие. Ночник мигал, менял цвет. Бежали красные муравьи, голубые, зелёные. Бежали золотые, фиолетовые. Она заслонялась от них, кричала, вскакивала, билась в дверь. Муравьи копошились у неё в волосах, под мышками, в паху. Они были внутри головы, поедали сердце. Она умирала под пыткой, кричала. Пыточная камера становилась голубой, золотой, фиолетовой. Палач – красный, золотой, фиолетовый – мял её грудь, сверкал зубом.

– Боже! Боже! За что? – звала она родного Бога среди чужих богов.

Ушац слышал крик Ирины, безумные удары о дверь. Он чувствовал её муки, крутил регулятор пульта, менял цвет ночника, убыстрял и замедлял мигания. Он знал, что губит её и не мог остановиться. Испытывал непрерывную сладость. Её страдание превращалось в его наслаждение. Он стонал, изо рта шла слюна. Он крутил регулятор, слыша вопли за дверью. Очнулся. Передёрнул выключатель. Пьяно подошёл к двери, заглянул в оконце.

В спальне горел мягкий тихий свет. Ирина лежала на кровати со спутанными волосами, заломив руки. Ушац подумал, что так выглядят снятые с дыбы.

Ирина медленно оживала. Она понимала, что с ней приключилось несчастье. Её похитил извращенец, садист. Он будет её насиловать, морить голодом, надевать на голову удушающий мешок. И никто не поможет, ни Ядринцев, ни Лоскутов, ни мама, ни полицейский. Только сама, с Божьей помощью, женским лукавством, притворством, всем стремлением жить, любить, танцевать она одолеет несчастье. Она спасётся и спасёт Ядринцева и поэта, присылающего с фронта стихи, и солдата, зажавшего в руке гранату, «дрожанье зеркала ночного, духов волшебный аромат». Ирина не умела так думать, но так чувствовала, веря, что спасение возможно, и она вырвется