Милый танк - Александр Андреевич Проханов

На втором этаже размещались классы. Двери были закрыты, но за одной слышался хор. Приближаясь к закрытой двери, Лоскутов и Ядринцев изумленно и радостно встали, а потом, приближаясь к дверям, невольно ступали на цыпочках. Слышалась знакомая музыка, хором, молодо, страстно, звучало: «Донбасс, Донбасс, неистовый звонарь, грохочущий на башне вечевой! Донбасс, Донбасс, божественный фонарь, пылающий над бездной мировой!»

Лоскутов приоткрыл дверь, и хлынуло: «Донбасс, Донбасс, ты чудотворный дар, молитва у священных алтарей! Донбасс, Донбасс, ты танковый удар и залпы сотен тысяч батарей!»

Они прослушали «Гимн Донбасса», отворили дверь, и молодой хор множеством сияющих глаз встретил их. Руководитель хора Вася Лукошин, ещё полный звуков, как отгремевший рояль, шагнул им навстречу.

– Мы разучили! Хотим петь. Возьмите нас в оперу!

Лоскутов обнял его и расцеловал.

И начались нескончаемые репетиции, распределение партий, подбор танцоров, Ирина собирала молодых танцовщиц. Придумывали танцы, разучивали, репетировали до изнеможения. Это было содружество творцов, одухотворённых русской историей.

Ядринцев и Ирина вышли погулять чудесным апрельским вечером. На город пало тепло. Деревья, все, одним вздохом, растворили почки и наполнились зелёным туманом.

Они миновали Хамовники, пересекли проспект и вышли к набережной. На реке дрожала позолота низкого солнца, скользнувшего по воде последним отражением. Министерство обороны громоздило тяжеловесный брусок с рядами одинаковых, грозно сияющих окон. За толстыми стенами незримо бушевало, давило, рвалось. Уловленная в толщу стен, бушевала война. Ирина прижалась к Ядринцеву, заслоняясь от немой, исходящей от здания силы.

– Я чувствую, надвигается страшное, неодолимое, – за каменным парапетом на воду сели утки, подняли стеклянные буруны, крякали, гоняли друг друга. – Опять будут проводы, слёзы. Как написал твой поэт: «Россия, Русь, хвала тебе, хвала. В твоих глазах лазурь небесных сфер, и холод воронёного ствола, и слёзы нескончаемых потерь».

По набережной шли два офицера, направляясь к министерству. Медленно, больными шагами, ступала немолодая женщина с измождённым лицом, опиралась на палку. За рекой изумрудным облаком парил Нескучный сад.

– Опять Россию ждут испытания. Они коснутся всех нас. Не все их вынесут. Хочу, чтоб ты знал. Я буду рядом с тобой, пойду за тобой, возьму на себя твои тяготы. Если тебя ранят, отдам тебе кровь. Если скажут, что ты убит, не поверю, буду вымаливать тебя у смерти. Хочу, чтобы ты это знал.

– Я знаю.

Ядринцев смотрел, как медленно меркнет день. Небо становится холодным, зелёным, каменным. Из-за тёмной громады министерства появилось свечение. Оно выплывало, истекало из-за угла, тянулось к воде, вытягивалось ввысь. Огромный столб света встал над рекой и пошёл по водам. Слабо отражался, как отражается прозрачная луна.

– Смотри, что это? – Ирина указывала на светоносный столб.

Его заметили офицеры, остановились и указывали на таинственное видение. Заметила пожилая женщина, подняла к небу истощённое лицо. Столб медленно перемещался по водам туда, где стальной гирляндой висел над рекой Крымский мост. Ядринцев видел, что свечение не однородно. В нём угадывается лицо, протянутая рука, горящая в ней свеча. Поднебесная женщина ступала по водам, оставляя лунное отражение. Столб света медленно проплыл по реке. Машины останавливались, выходили люди и смотрели на столб света. Он удалился, прозрачно прошёл сквозь стальные струны моста и исчез. Пожилая женщина крестилась.

– Чудо, великое чудо! Пресвятая Богородица пришла в Россию спасать нас!

На пустых водах слабо светилось лунное отражение.

Глава тридцать пятая

Искусные врачи зашили Ушацу рассечённый затылок, волосы скрывали шов. Но рассечён был не только затылок. Рассечена и поругана была его личность. Попрана гордость, сломлена воля, растоптана вера в данный свыше дар очаровывать, обольщать, владеть умами, кружить голову женщинам. Было осквернено сокровенное искусство «магического конструктивизма», инструмента двух разведок, «двойным агентом» которых он являлся. И всему виной была кукла, которую он слепил из папье-маше, научил танцевать, кланяться, брызгать на грудь душистый настой лаванды, прежде чем лечь в постель. Ушац ненавидел Ирину и Ядринцева, желал им мучительной смерти. Ходил в морг туберкулезной больницы, где на мраморных столах лежали сгоревшие в чахотке мертвецы. Оттуда посылал Ирине и Ядринцеву тёмный луч ненависти, желая заразить их чахоткой.

Среди мучительных метаний и унизительных самоистязаний последовал звонок от маркетолога Анны Павловны. Она настаивала на встрече. Голос её был холодный, сдержанный. Подобно Ушацу, она была агентом, «каналом связи» с Артуром Витальевичем Наседкиным. Но в холодных интонациях маркетолога слышалось нежное, женское, зовущее. Ему захотелось увидеть Анна Павловну, вспомнить их «собачью свадьбу», убедиться, что он по-прежнему желанный обольстительный мужчина, угадать в женских глазах влечение.

Свидание состоялось в рыбном ресторане «Эрвин» подле гостиницы «Украина». Ресторан был великолепен. Как морской прибой, шелестели голоса, блестели хрустали, серебрилась чешуя, в разноцветных кольцах смотрели немигающие рыбьи глаза. Официанты подносили к столам деревянные блюда с лиловыми рыбинами на мелком колотом льду. У рыб вяло поднимались хвосты, открывались алые жабры. На блюдах розовели королевские креветки, окутанные паром, прямо из кипятка. С лёгким стуком сыпались на тарелки чёрные глянцевитые, пахнущие морем раковины. Официанты держали в серебряных щипцах фиолетовых осьминогов с завитками шевелящихся щупальцев. Казалось, рядом, за стеной ресторана, волнуется море. Причаливают остроносые рыбачьи челны. Смуглые от южного солнца ловцы выгружают на берег хлюпающий, бьющий хвостами, стучащий клешнями улов.

Анна Павловна шла к столу. Ушац видел её английский костюм, скрадывающий зрелую полноту, слиток уложенных золотистых волос, полные ноги на высоких, волнующих взгляд каблуках. В ней не было ничего от влажной, жарко дышащей женщины с тяжёлыми, как адыгейские сыры, грудями. Словно не она лежала на шкуре немецкой овчарки.

– Добрый вечер, Леонид Семёнович, извините за опоздание. Дорогу перекрыла полиция. Кого-то выводили из гостиницы «Украина», – голос Анны Павловны был холоден, сдержан, но чуткий слух Ушаца уловил в нём трепет потревоженной женственности.

– Это всё, что их доблестные войска могут сделать с Украиной, – Ушац засмеялся, хотел казаться ироничным и бравым, но выдала жалобная тирольская фистула.

Анна Павловна усаживалась. Ушац смотрел на её пальцы с нежными фиолетовыми ногтями и тянул ноздрями воздух, желал уловить запах спрятанного в костюм тела.

– Не дожидаясь вас, я сделал заказ. Мне казалось, у меня была возможность изучить ваши пристрастия.

– Ваша наблюдательность, Леонид Семёнович, делает вас незаменимым в глазах руководства.

Похвала была пустяшной, ничего не стоила, но Ушац услышал в ней сочувствие к его горестям и был благодарен Анне Павловне.

– Вы сегодня бледны, Леонид Семёнович. Вам не здоровится?

– У каждого из нас, дорогая Анна Павловна, случаются моменты печали. Есть чему огорчаться.

– Но только не вам, Леонид Семёнович. Вы удивительный. Природа наградила вас даром. Вы так не похожи на современных суетных, мелких, пошлых