Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Ушаца изумило это внезапное женское восхищение. Оно было несвойственно сидящей перед ним холодной деловой даме. Подобная пылкость была не к лицу разведчикам. Видимо, женское взяло верх над профессиональным.

– Вы преувеличиваете мои достоинства, Анна Павловна, – потупился Ушац. Это смущение служило искусству обольщать, было тонким переходом от делового общения к интимному.

Несли заказ. Появилась высокая стеклянная ваза с лепестками строганины. Лепестки были скручены, как лопасти, розовые, белые, красные. Их отсекали острейшим ножом от замороженного максуна, осетра, нельмы. Полагалось макать их в соль с перцем и есть, пока они оставались ледяными, запивая водкой. «Агенты» чокнулись, и было чудесно наблюдать, как по-женски морщится от горечи Анна Павловна, отгоняя ладонью огненный дух.

– Вы, Леонид Семёнович, обладаете даром создавать миры, в которые погружаете человека, который открывает в себе спящие возможности. Он начинает летать. Я испытала это на себе, когда посетила вашу презентацию. Вы показывали череп динозавра, утверждая, что существовала цивилизация динозавров, владевших тайнами атомного ядра. Они строили атомные станции. Катастрофа на атомной станции в Якутии привела к гибели динозавров и появлению алмазных россыпей. Я слушала вас и взлетела. Превратилась в большую синюю стрекозу и летала среди тропических папоротников. Мир дробился на тысячу миров, и в каждом я видела вас.

– Это дар левитации. Могу сделать так, что вы сейчас утратите вес и взлетите к хрустальной люстре, – Ушац протянул руку, порываясь коснуться её груди.

– Но тогда я не смогу выпить эту рюмку! – Анна Павловна отстранилась, певуче засмеялась, чокнулась с Ушацем и ловко, по-гусарски, опрокинула рюмку. Хватала перстами лепестки строганины. Ушац, начинавший чудесно пьянеть, подумал, что пора бы снова перейти с Анной Павловной на «ты». Но тогда это оборвёт пленительный период флирта, чудесный обряд ухаживания.

– Очень трудно найти среди людей понимание, – жаловался Ушац, играя обездоленного. – Люди перестали понимать прекрасное. Перестали верить в чудесное.

– Но я понимаю, я верю, Леонид Семёнович. Ваша «эстетика мистического концептуализма» основана на ещё неоткрытых законах восприятия, на неведомых законах физики. Я была на вашей выставке, посвящённой Древнему Риму. Вы поставили на серебряный поднос камень, выпавший из стены Колизея. Предлагали поцеловать камень и переселиться в древний Рим. Я поцеловала и стала гладиатором, мощным воином с железными бицепсами и набрякшими семенниками. Это было так чудесно, так неожиданно. Мне хотелось сражаться, убивать. Не хотелось возвращаться в наше время и снова стать женщиной.

– Я поторопился вернуть вас обратно, Анна Павловна. Ваша женственность делает мир добрее, теплее, прекраснее, – на этот раз попытка коснуться груди Анны Павловны удалась.

– Вы делаете этот мир прекрасным, Леонид Семёнович.

Ушац услышал, как стукнули под столом упавшие на пол туфли, и тёплая, чуткая стопа с шевелящимися пальцами стала шарить по его ноге, пробираясь выше и выше.

– У человека только две ноги, а могло бы быть и восемь, – с тонким намёком произнёс Ушац.

Словно услышав его, официант поставил на стол две плоские тарелки. На них, как скрипичные ключи, красовались щупальца осьминога.

– Вы прекрасны, Анна Павловна, – благодарно произнёс Ушац.

К нему возвращалось достоинство. Он начинал снова верить в себя. Его ценили, им восхищались, его желали. Щупальца на тарелке изгибалась, как вензель. Ушац вонзил в осьминожий отросток вилку, отсёк ломоть, наслаждался вкусом, не мешая Анне Павловне шалить под столом. Анна Павловна исцеляла его, была необходима, незаменима.

Водка сладко пьянила. Щупальца извивалась на тарелке, как локон. Чуткая стопа Анны Павловны нашла, что искала. Ушац не хотел, чтобы блаженство кончалась, чтобы Анна Павловна распростилась с ним. Ушла, оставила его, неприкаянного, полного сомнений и страхов. Хотел, чтобы Анна Павловна осталась навсегда.

– Дорогой друг, – произнёс Ушац, – Называю вас так, ибо робею назвать вас любимым другом. Нас связывают долгие и прекрасные отношения. Рискуя жизнью, мы боремся с чудовищной властью, бессовестно терзающей Украину. Мы готовы пасть в этой праведной борьбе. Мы два нелегала. Нам грозит разоблачение. Так давайте же последуем обычаю нелегалов, создадим супружескую пару. Давайте поженимся, мой любимый друг!

– Вы делаете мне предложение? – ахнула Анна Павловна.

– Станьте моей женой.

– И вы не будете раскаиваться? Не будете упрекать себя?

– Я долго думал об этом. Я уже не мальчик. Мне чужды легкомысленные поступки.

– Да и я не молода. Но сможем ли мы жить под одним кровом? Пройдём ли испытание бытом?

– Мы пройдём все испытания, любимая. Если нас ожидает провал, и нас арестуют, и будут пытать, и приговорят к расстрелу, как чету Розенберг, погибшую на электрическом стуле, я хочу, чтобы нас вывели вдвоём в час утренней луны, и мы стояли у расстрельной стенки, обнявшись.

– Пусть стреляют! Пули ещё будут лететь, а мы превратимся в двух чудесных синих стрекоз, и мир распадётся на тысячу миров, и в каждом будем мы, и не хватит пуль, чтобы попасть во все бесчисленные миры.

– Ты овладела «эстетикой магического конструктивизма», этим незаменимым инструментом разведок.

– Я совсем потеряла голову. Я должна передать вам поручение Артура Витальевича Наседкина.

– Нет, нет! Только не здесь! – Ушац приложил палец к губам и оглядел зал. – Ни слова! Нас могут услышать! Едем ко мне. Там я узнаю поручение.

В такси Ушац пожимал тёплую послушную ладонь Анны Павловны, торопясь пролететь по сверкающей Москве и восполнить утраты, понесённые недавно в собственном доме. Место унижения и позора станет местом одоления и торжества.

Квартира показалась Анне Павловне знакомой. Не здесь ли она отбивалась от назойливого спаниеля, выгибала спину и плотно упиралась четырьмя лапами в пол?

– Нет, нет, дорогая, тебе померещилось. Я не держу собак, – Ушац ввёл Анну Павловну в спальню, в усыпальницу фараона, расположенную в глубине пирамиды. Анна Павловна, увидев испещрённые иероглифами стены, золочёный саркофаг с ползущим скарабеем, не стала дожидаться приглашения и небрежно разделась, грациозно отбрасывая в сторону каждый предмет туалета. Взошла на ложе и легла, полная, белая, пленительная, окружённая богами и воинами Египта.

– Ты где, мой фараон? – позвала Анна Павловна. Ушац появился в усыпальнице, неся банку мёда. Мёд был оранжевый, собран пчёлами на заливных лугах Нила.

– Зачем мёд, любимый?

– Ты мумия, и я стану тебя бальзамировать.

Анна Павловна была знакома с «эстетикой магического конструктивизма» и теперь, став женой Ушаца, смирялась с его фантазиями. Ей приходилось с ними жить.

Ушац, мастер бальзамирования, приступил к действу, сберегающему труп Анны Павловны от разложения. Тщательно смазал тело мёдом – так, чтобы ни одна клеточка её не подверглась тлению.

Поверх медового слоя полил Анну Павловну вишнёвым вареньем. Намазал горчицей. Обсыпал сахарным песком. Крепко посолил. Побрызгал