Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Ядринцев касался её губами и слышал, как теплеют её руки, уходит боль, расточаются злые чары…

В цеху стучало, рокотало, вспыхивало. Шла рабочая смена. На конвейере стояли танки. В люках появлялись и исчезали пластмассовые каски. Половина цеха была уставлена креслами. Прожекторы освещали дощатую сцену. Два танка касались сцены бортами. Кресла, вся тысяча, были заполнены. Сидели рабочие, отошедшие от конвейера, в комбинезонах, уложив на колени пластмассовые каски. Другие побывали дома и вернулись на завод слушать оперу, в костюмах, свежих рубахах и галстуках. Были военные, с фронта, в камуфляже, с крестами на груди. Было много женщин, среди них несколько в траурных чёрных платках. В первом ряду сидели именитые гости. Генеральный директор Костромин знакомил с ними Ядринцева. Тот пожимал руку генеральному конструктору, его новый танк ожидал серийного производства. Глава Нижнего Тагила сказал, что город впервые будет слушать оперу. Местный владыка расцеловался с Ядринцевым и перекрестил его. Командующий военного округа, приехавший торопить заводчан, с медвежьей лапой генерал-полковник, сплющил рукопожатием ладонь Ядринцева. Плотный господин с седеющей бородкой на мягком приятном лице показался Ядринцеву знакомым.

– Вы меня не помните, Иван Степанович?

– Мы встречались? – Ядринцев старался вспомнить, где видел бородку чеховского героя, слышал бархатный профессорский голос.

– Гостиница «Гельвеция». Петербург.

– Ах, да, конечно! – Ядринцев вспомнил утренний ресторан, господин за соседним столиком управляется с глазуньей, как хирург, орудуя пинцетом и скальпелем. Неожиданный апокриф о Президенте, о его мистической роли в русской истории. О его покровителе Ангеле Херсонеса.

– Конечно, я вас помню. Кирилл Кириллович Ахмутов.

– Я был в Екатеринбурге и узнал от моего друга Григория Валентиновича Костромина о вашей опере. Захотел её послушать. Можно?

– Рад вас видеть. В опере есть ария «Ангел Херсонеса». Написана на стих, который вы мне прочитали.

– Мне показалось, что стих захватил ваше воображение.

Ядринцев дождался, когда Кирилл Кириллович займёт кресло, и сел рядом.

Музыка хлынула внезапно, с неба, как ливень, сочно, ярко. Омыла, озарила, распахнула закопчённые стены. Стало светло, просторно. В распахнутое пространство ступили певцы и танцоры, в белых одеждах, как ангелы. Клубились дороги, горели хлеба, тянулись беженцы, летели чёрные птицы.

«По дороге фронтовой горбатой уходили в призрачную муть русские усталые солдаты. Был далёк их непроглядный путь».

Ядринцев не узнавал музыку, не узнавал слова. В музыку вливались гулы металла, рокот моторов, рёв тепловозов. Музыка омывала стоящие на конвейере танки. Броня впитывала музыку, становилась крепче, прочней. Напоённая музыкой, броня начинала звучать. Ядринцев слышал пение брони. Слышал хор танков. Он ждал появление Ирины. Танцоры в белых одеяниях кружили по сцене. Казались миражами накаленных солнцем дорог. Были солдатскими снами.

Ирина влетела в лазурном платье, пробежала по сцене, вспорхнула на танк. Танцевала на башне в кружении синего шёлка. Её танец был солдатской тоской о доме, был предчувствием смерти, заговором о её избежание. Ядринцев восхищался Ириной, целовал её воздетые руки.

«Веков запутанная чаща. Полков безвременный поход. Горит закат. Россия пьёт свою отравленную чашу».

И вдруг – как множество молний.

«Донбасс, Донбасс, неистовый звонарь, грохочущий на башне вечевой!»

Хор грянул. Был яростный набат, истошный вопль, разбойный свист. По всем городам, деревням, по проселкам, лесным опушкам. Каждому русскому сердцу, каждой русской душе. Очнись душа, распахнись сердце!

Набат грохотал. Танки вторили колоколам. Цех превратился в огромную белоснежную звонницу. В колокольных проёмах качались танки. Звонари тянули верви, качали литые языки. Танки гудели, лица звонарей озарялись. Танцоры, как ополченцы, шли на колокольные звоны. Отряд за отрядом, полк за полком, всем народом, всей непомерной ратью.

«Донбасс, Донбасс, избавлен от оков, в разрывах мин и грохоте гранат, Донбасс, Донбасс, возьми меня в окоп и в руки дай потёртый автомат!»

Ирина летала среди колокольных звонов. Её синий шёлк развевался над танком. Она вела отряд ополченцев. Она крестила уходящих в бой сыновей. Она закрывала глаза убитым. Падала, пронзённая пулями. Поднималась, летела, как весть, как зов, как атака.

Ядринцев боялся за неё. В её танце был надрыв, огненная трата последних сил. Она их торопилась отдать идущим в бой батальонам. Все, кто смотрел на неё, чувствовали этот прощальный порыв. Женщина в соседнем ряду ахнула. Командующий округом сдвинул косматые брови, словно приказывал ей: «Держись!» Владыка теребил золотую цепь панагии. Танки с конвейера шли в бой. Она неслась в головном танке сквозь ливень огня. Ядринцев мчался за ней по хлебному полю. Ирина от него ускользала.

«Сначала били самоходки. Потом мы шли на этажи. Сойдясь, зубами рвали глотки. Исход решали штык-ножи».

Музыка рваная, как руина, с провалами окон, с дырами от снарядов. Танки на конвейере вздрагивали. Их били в упор, срывали башни, сдирали гусеницы. Танки горели, гибли экипажи. Крутясь на одной гусенице, танк вслепую стрелял, и музыка играла гибель подбитого танка. Танцоры плясали атаку, резню в окопах, ползли, падали ниц, заслоняли друг друга грудью. И снова атака, резня, бой в окружении.

«„Мы не сдались, товарищ командир. Мы три часа рубились в окруженье!” Он забывался. Из кровавых дыр текли его последние мгновенья».

Ирина танцевала неистовый танец войны. Её бросало взрывной волной, она кидалась навстречу пулям, бежала, охваченная пламенем. Её кружило вихрем, кидало в воронку, убивало. Но она воскресала, взлетала, реяла над полем боя. Подносила к пушкам снаряды, закрывала глаза убитым.

«Дрожит земля от канонады дальней. Редеет под обстрелом полк стрелковый. Война звенит, как в кузне наковальня. Кузнец войны куёт свои подковы».

Ядринцев поражался, откуда в ней, плясунье варьете, танцовщице светских вечеринок, откуда в ней это стихийное постижение русской войны, русской беды, русского восстания. Откуда в ней эта русская женственность, то волшебная нежность и красота, то смертоносная ярость и ненависть.

Все, кто внимал песнопениям, взирал на танцоров, были захвачены бурей. Цех был полем боя. «Хождение в огонь» было оперой поля боя.

«К вам не дойдёт моё посланье. Оно истает вдалеке. Лежу один в разбитом зданье с гранатой в раненой руке».

Хор отпрянул, словно срезали железной косой полевые колосья, и они полегли, и остался одинокий колос, к которому приближалось отточенное острие.

«Не обращусь, взывая к Богу, прощальных слов не изреку, и не присяду на дорогу. Я только выдерну чеку».

Одинокий певец взывал, возносился и падал, умолял, чтобы его услыхали, и в предсмертном молении обращался к своей ненаглядной. Звал прийти и утешить в час предсмертной тоски. Танки на конвейере слушали прощальную исповедь. Танцоры в белых одеждах плыли по кругу. В их магическом обруче Ирина в бирюзовых шелках взлетала и