Милый танк - Александр Андреевич Проханов

падала, словно хотела дотянуться до недостижимой звезды. Она была душой, была памятью, была расставанием, была мечтой о будущей встрече, была бесконечной печалью, с которой душа покидает землю, не ведая, зачем её забирают, не дав насладиться, долюбить, досмотреть, доплакать. Танки слышали тоскующий голос, видели прощальный танец. Ведали свою долю, знали судьбу экипажей.

«А в московских ресторанах пьют шабли. А на Чёрном море тонут корабли».

Ошпаренное, визжащее, бесстыдное, нещадное, полное мерзостей веселье хлынуло. Сквозь гнусную музыку вдруг пробивалось «врагу не сдаётся наш гордый Варяг» и снова тонуло в похабном смехе, в зловонье раскормленной плоти, жадно жующей, пьющей, потеющей в гнусных усладах. Танцоры отбивали чечётку, выбрасывали ноги, бесстыдно выгибались, окружали Ирину жутким кольцом. Она вырывалась из кольца, а её возвращали. Ядринцев чувствовал её ужас.

Её окружали похотливые камергеры, слюнявые усачи, зловонные насильники. В ней был ужас, смертельный всплеск. Её захватил хоровод Матисса, окровавленные плясуны, липкие выкидыши. Танки теряли башни, роняли пушки, сбрасывали с катков гусеницы. Шло истребление танков. Исчадия ада вели хоровод вокруг берестяного танка, вырывая ломти бересты, выклёвывая шишки и жёлуди. Корчились рожи, щёлкали клювы, плевались мерзкие рты.

Ядринцев пережил помрачение. Всё кружилось в безумном плясе. Дивный собор в изразцах, чёрная невская прорубь, голое женское тело в синяках и засосах, плывущий в море олень. Ядринцев порывался вскочить, прекратить отвратительную чечётку, разомкнуть хоровод Матисса. Увести танцовщицу в синих шелках, спрятать её голову у себя на груди, целовать её тёплые слёзы.

Безумная музыка смолкла. Её унёс ураган, и в чудесной тиши молитвенно и хрустально заструилось: «Ты был невольник призрачной галеры и слышал скрип её волшебных вёсел». Дивный псалом чистейшими, как хрусталь, голосами вознёсся. Цех превратился в храм. Танк с продырявленной башней и осевшей пушкой стал алтарём. Певцы и танцоры встали вокруг алтаря и вымаливали Победу, славили пехотинцев, лётчиков, моряков, танкистов, живых и мёртвых. Славили бесстрашного полководца, поднявшего русское войско, спасающего Русь от погибели.

«Кругом клубился мир в слезах и корчах. Его, казалось, бурей в бездну сносит. Но ты стоял, неколебимый кормчий, России бесподобный знаменосец».

То была хвала Президенту. Молитва о его сбережении. Ирина летала над подбитым танком, развешивая над ним синий покров Богородицы – из синего шёлка, он накрывал стоящие на конвейере танки, сберегал от бронебойных снарядов, от танковых мин. Танки были незримы, и разведчик врага видел из космоса одну синеву.

Ирина невесомо взлетела, застыла в трепете, в паренье крыл, и рухнула, как подстреленная. Билась, словно срезанная выстрелом птица. Взлетела и снова упала. Её танец был из падений и взлётов. Она спасалась от погони. Её руки заламывались, она скручивалась в спираль и в муке молниеносно распрямлялась. Шарахалась, ускользая, но её настигали. Было видно, как больно ей вскидывать руки, вставать на носки, взлетать и опускаться на стопы. Её настигала тьма.

Ядринцев ждал, что она упадёт. Её тьма, её боль переливались в него. В глазах темнело, белые танцоры стали чёрными. С каждым вздохом он глотал раскалённый уголь. Ему в колени всадили гвозди. Сквозь суставы продёрнули железную арматуру и по ней пропустили ток. Он мучился её мукой. Она скакнула на танк и кружилась в вихре синего шёлка, страшно раскрыв глаза, чернея ртом. Ядринцев ждал, что она сорвётся и рухнет, посылал ей свои последние силы. Розовый тувинский цветок, бриллиантовую каплю росы, мамину акварель, бабушкино евангелие, голубую сосульку, синюю стрекозку, севшую на стебель осоки, и озёрная вода чуть дрогнула вокруг стебелька. Ирина замерла в паденье, отпрянула, удержалась у края башни. Танки на конвейере стояли в бриллиантовой росе.

«Мы вышли в священный поход, слагаем победные песни. Будь славен, великий народ, священной мечты благовестник».

Ликующая, солнечная, поднебесная, музыка хлынула, превращая копоть стен в позолоту. Все, кто пел, танцевал, сомкнулись стеной, вышли на сцену, и пели:

«Взойди, взойди звезда, прекрасна и ясна. Ты русская мечта, ты русская весна!»

Трехцветное знамя реяло на сцене. Все, кто сидел, поднялись, рукоплескали, пели:

«Взойди, взойди звезда, прекрасна и ясна. Ты русская мечта, ты русская весна!»

Ликующая песнь летела над конвейером, где урчали свёрла, гремели разводные ключи, мерцала сварка. Танк, готовый сойти с конвейера, вдруг стал прозрачный, и на хрустальных бортах заиграла радуга.

Зрители не хотели покидать цех, превращённый в театральный зал. Над деревянной сценой, где прозвучала ликующая песня, стоял светящийся жар, какой бывает в завершение долгого летнего дня, солнце зашло, но осталось его пылающее свечение. Рабочие надевали каски и возвращались к конвейеру. Другие, вознаграждённые за тягостные труды, шли по домам, чтобы поутру сойтись у проходной и строить танки.

Молодые певцы и танцоры шумно праздновали дебют. Им накрыли столы во Дворце культуры, великолепном подарке Сталина героическому заводу. Дворец украшали дорогие породы дерева, уральский малахит и яшма. Люстры, колонны, лепные потолки были из тех времён, когда города лежали в руинах, народ ютился в бараках, но среди бараков поднимались дворцы и планетарии. Народ верил в грядущую благодать, сажал сады и смотрел на звёзды. Артисты обнимались, целовались, не выпускали из рук букеты, звенели заздравными бокалами.

В банкетном зале был накрыт великолепный стол. Генеральный директор Костромин, в элегантном костюме и шёлковом, вольно повязанном галстуке, не походил на могучего технократа, управлявшего «заводом военного времени». Скорей на изысканного дипломата, открывающего посольский приём. Все, кто слушал оперу в первом ряду, теперь разместились за столом, радуясь блеску фарфора и хрусталя, обилию яств. Перед трапезой владыка прочитал молитву, освятил стол. Официанты разливали в бокалы вино, в рюмки – сверкающую под люстрой водку. Предлагался коньяк и виски.

Костромин возвысился над столом высокий, гибкий, держал у груди рюмку. Водка, отражая французский галстук, драгоценно мерцала.

– Дорогие друзья, сегодня у нашего завода знаменательный день. Мы открыли новое производство. Нашли способ усилить танковую броню, повысить мощность хода, скорострельность пушки, живучесть танка. Перед тем, как сойти с конвейера, танк проходит последнюю обработку. Он слушает оперу и становится произведением искусств. Поэтому предлагаю зачислить весь оперный коллектив в штат завода и дать ему статус специального цеха с начальником цеха Иваном Степановичем Ядринцевым! – Все заулыбались, закивали. – Но главный итог сегодняшнего представления – люди. Они уходили просветлённые, верящие. Вдова в чёрном платке подошла ко мне и сказала: «Мой Витя погиб не напрасно. Мы победим». За вас дорогие! За Победу!

Все встали, тянули рюмки и бокалы, чокались, поздравляли Лоскутова, Ядринцева, сидящую рядом Ирину. Ядринцев быстро, тревожно, нежно взглядывал на неё. Она была бледная, усталая, счастливая. Знала, что танцевала великолепно. Погибала, была готова упасть, умереть, но Ядринцев её подхватил