Милый танк - Александр Андреевич Проханов

– Неужели? Неужели есть такой план? В это трудно поверить! Не поддаётся рассудку! – Всеволод Петрович больно бил себя ладонью в лоб. Ушац слушал шлепки ладони и понимал, что опасность разоблачения миновала. Но пытливый полковник станет выспрашивать детали плана, источники информации. Чтобы окончательно обезопасить себя, Ушац решал сдать «источник».

– План разработан лично Артуром Витальевичем Наседкиным. Надеюсь, вы слышали о тайном ордене «Кёльн»? Наседкин передал мне план по закрытому «каналу связи», которым служит маркетолог компании «Русский мех» Анна Павловна. Она в меня влюблена. Встречаемся в разных местах, чтобы избежать слежки. Иногда на берегу Нила в тростниковой хижине, украшенной живыми цветами лотоса. Кстати, Всеволод Петрович, уберите к чёрту эту кладбищенскую розочку в вазе. Тошно смотреть! Иногда мы встречаемся в усыпальнице фараона в глубинах пирамиды Хеопса. Удивительно, Всеволод Петрович, скарабей на саркофаге похож на вас, катит перед собой навозный шар информации. Но чаше мы встречаемся в рыбном ресторане «Эрвин». Там щупальца осьминога, похожие на локон любимой женщины, на скрипичный ключ. Ах, как чудесна эта музыка океанских глубин, музыка утонувших кораблей! Как чудесно ваше волосатое всеслышащее ухо, Всеволод Петрович! Как чудесна кладбищенская роза, и как знать, чей гроб она скоро украсит! – разум Ушаца не выдержал напряжения последних недель. Стал плавиться, капать, как воск в семисвечнике, и пламя свечей клонилось, когда любимая, танцуя, пролетала в бирюзовых шелках.

Глава тридцать девятая

Банкет во Дворце культуры завершался. Пили за «порядок в танковых войсках», за Урал, за «Бог с нами и хрен с ними». Командующий военным округом вызвал адъютанта-полковника и распорядился отправить Ядринцева с танковым эшелоном на фронт и по прибытии организовать встречу и разместить.

– До переднего края вместе с танками, а дальше танки отдельно! – генерал расплющил пальцы Ядринцева могучим, как удар молота, пожатием.

В гостинице Ирина сидела на кровати, пряча босые ноги под шёлковое платье, в котором недавно танцевала. Ядринцев видел её руки, охватившие колени, синие складки шёлка, слёзный блеск глаз, упавшую на пол розу, букет, рассыпанный по столу свежим ворохом.

– Не могу поверить, что ты уезжаешь. Так внезапно. Нельзя отказаться?

– Машина придёт через час.

– Но почему? Когда ты надумал?

– Во время спектакля. На банкете, когда Костромин поднял тост за здоровье танка.

– Причём здесь здоровье танка? За здоровьем танка следят танкисты, механики, ремонтники. Ты не танкист, не механик. Как ты будешь следить?

– Не могу объяснить. Танк мой, я его родил. Не я устанавливал в нём мотор, навешивал гусеницы, надевал башню, вживлял тонкие приборы. Но я влил в него мои стихи. Мы влили в него нашу оперу. Мне казалось, я чувствую, как музыка вливается в броню, как твой танец делает танк одушевлённым. Между ним и мной живая связь. Он мой, нуждается во мне, зовёт с собой. Я увидел, как танк, железный, жестокий, предназначенный убивать, стал хрупкий, невесомый, прозрачный. Таким его сделала музыка, танцы, стихи. У него появилась душа. Я мучился, его создал и бросаю, отпускаю умирать. Его разорвут снарядом, он будет гореть, его станут добивать, у него сорвёт башню. А я буду сидеть в московском ресторане, пить Шабли, разглагольствовать, а он будет догорать посреди украинских степей, и вместе с ним будет погибать музыка, танцы, стихи, и я не закрою ему глаза. Я говорю несвязно, путанно. В этом танке ты, твой чудесный танец, моё восхищенье.

– Возьми меня с собой. Я тоже хочу провожать танк.

– Это невозможно. Эшелон, полевые условия. Я скоро вернусь. Мы отметим твой чудесный танец. Как прекрасно ты танцевала!

– Было такое мгновение, когда я начала падать. Всё потемнело, под ногами жуткая яма, и я в неё лечу. Но ты меня подхватил, удержал. Я сделала вдох и не упала. Я знаю, это ты меня удержал.

– Я видел, как ты покачнулась и стала падать. Я устремился к тебе, и яма закрылась.

– Ты каждый раз бросаешься ко мне и не даёшь упасть. Не даёшь провалиться в чёрную невскую промоину.

– Больше не будет ям. Мы их засыпали.

– Но ты уезжаешь, а я остаюсь одна. Не уезжай.

– Там, на войне, среди тех, кто воюет, есть один. Он присылал мне стихи. Это не мои стихи, а его – неведомого. Он воюет, пишет стихи и мне присылает. Хочу его увидать. Танк приведёт к нему.

– Это твои стихи, твоё озаренье. Я слышала, как ты кричишь во сне. Ты сочинял стихи во сне.

– Он присылал мне стихи ночами. Днём воевал, ходил в атаку, рыл окопы, а ночью писал стихи и отправлял мне.

– Тебя могут убить. Не уезжай.

– Бабушка, моя милая, с серебряной головой, сидела в креслице и рассказывала. Совсем молодая осталась вдовой. Мой дед, блестящий аспирант, написал диссертацию и перед самой защитой добровольцем ушёл на фронт. Сказал жене: «Не могу ходить по улицам и смотреть женщинам в глаза. Их мужья воюют, а я буду защищать диссертацию». Ушёл на фронт и погиб под Сталинградом. А я еду не воевать, а к тому, кто воюет.

– А ты где погибнешь? Под Харьковом?

– Мой отец инженер. Делал оружие. Уезжал на полигоны. Там случались аварии, гибли люди. Нескольких отцовских друзей унёс взрыв. Помню, как мама его провожала, как молилась за него, как он возвращался, загорелый, усталый, с глазами, каких не было у других. Его глаза видели оружие страшной войны. Я должен поехать, чтобы увидеть войну, увидеть того, кто пишет стихи.

– Я тебя потеряю! Я люблю тебя! Ты спросил, стану ли я твоей женой. Я согласна. У нас будет семья, быть может, рожу ребенка. Не уезжай!

– Вернусь, и мы обвенчаемся. В скромной сельской церкви, на берегу озера. Там камыши, кувшинки. На стебелёк осоки сядет синяя стрекозка, стебелек дрогнет, чуть колыхнёт воду.

– Ты мой любимый!

В дверь постучали.

– Иван Степанович, машина внизу.

Эшелон стоял на путях длинной чередой горбатых платформ. Несколько высоких светильников освещали танки с пушками, одинаково вытянутыми по ходу состава. Среди машин находился танк с заводским номером 2614, «духовный танк», который Ядринцев сопровождал на линию фронта. Тепловоз сотрясался, глухо гудел на блестящей, убегавшей в темноту колее. Два пассажирских вагона мутно желтели окнами. Сразу за тепловозом на платформе стояла двуствольная зенитка. Ядринцев чувствовал вектор, по которому были выстроены танки, тепловоз, вагоны. Воздух вокруг эшелона был ледяной, железный. Ядринцев, вдыхая густой металлический холод, думал, что так