Милый танк - Александр Андреевич Проханов

чужого океана, по другую сторону земли, по другую сторону фронта, по другую сторону жизни. Зелёная, шумящая, полная солнца волна чужого океана подхватывает сына и уносит. Ядринцев ищет его среди чужих океанов, чужих языков, чужих народов. – А что не так?

– Я ему говорю: «Майор, ты на остановках охранение по всему эшелону ставь, а не только в хвосте. По нам с флангов ударят». А он: «Не надо паниковать, полковник». Я ему говорю: «Ты ночью с зениток расчёт не снимай. У хохлов тепловизоры. В темноте разбомбят». А он: «Хохлы ночами не летают. Только совы». Он ко мне в купе заходит, видит флаг. «Что вы, товарищ полковник, красный флаг вывесили? У нас другой – трёхцветный». А я ему: «Я этому флагу присягал, за него кровь проливал. В Афганистане подо мной три бэтээра сгорели. Я этот флаг защищал на Саланге. В девяносто третьем я под этим флагом баррикаду строил. Донбасс под этим флагом воюет. А ты, майор, за трёхцветный кровь пролей и тогда ко мне приходи».

Больная мысль о сыне, пропавшем среди чужих океанов, была лезвием. Операция без наркоза продолжалась. И мысль об Ирине, о её руках, обнимавших колени, о синем платье и красной упавшей розе. Обе мысли сливались, колёса стучали, выстукивали стихотворные рифмы. Танки шли на фронт, и неведомый поэт писал в окопе стихи.

На четвёртый день эшелон вышел в степь Донецкую. Кругом ширились поля пшеницы, жёлтые, поспевающие. Высились чёрные колпаки терриконов. Желтизна полей, чернота терриконов были резкие, воспалённые. Их воспалила война. Она была не видна. Не было развалин, дымов, разрывов. Но Ядринцев чувствовал её по испуганным пшеничным полям, вздыбленным терриконам. Война приближалась. Вместе с ней приближалась встреча с неведомым двойником. Встреча с самим собой.

Когда случится встреча, кончатся все разлуки. С берегов чужих океанов вернётся сын. Измученный хворями отец получит исцеление. Воскреснет мама с её любимым лицом. С Ириной он пойдёт под венец. Изба восстанет из пепла. Все они соберутся за большим столом, и в окне, в огороде, над грядками, встанет подсолнух, ликующий цветок воскрешения.

Эшелон неохотно останавливался, хрустнул сухожилиями, встал. За насыпью желтела пшеница. В желтизне далеко чернели конические терриконы. Ядринцев спрыгнул с подножки. Платформы тянулись вдоль насыпи. Горбились танки. Солнце отливало на башнях и пушках. Солдаты охранения цепью бежали вдоль эшелона, вставали по одному у платформ. Зенитчики оставили орудие, спустились на землю, но полковник Клавдин грозным окриком загнал их обратно к орудию. Ядринцев вдыхал тёплый, сладкий ветер полей, железные запахи танков. Два запаха не смешивались. Ядринцеву хотелось дойти до поля, сорвать колосок, размять сочные, не успевшие отвердеть зёрна, кинуть в рот и жевать, превращая зёрна в клейкую сладкую мякоть. Он стал спускаться по насыпи. Оглянулся. Тепловоз потный, с красной камергерской лентой, застыл на блестящих рельсах. Танки один за другим, уменьшаясь, стояли на платформах, как некогда на комодах стояли мраморные слоники.

– Воздух! – крикнул бегущий вдоль эшелона майор. Подскакивал, перепрыгивая невидимые препятствия.

– Воздух! Воздух! – понеслось вдоль эшелона. Один вскрик догонял другой. – Воздух!

Ядринцев поднял глаза к небу, на мгновение ослеп от солнца. Увёл взгляд в сторону и увидел в синеве высоко самолёт. Он походил на летящее бревно. Длинный кругляк, прямые крылья. На бревне что-то поблескивало. Мерцал хвостовой винт. В голове дрожал лучик солнца. «Беспилотник!» – ахнул Ядринцев, никогда не видавший дрон. Беспилотник летел высоко в стороне от эшелона. Двуствольная зенитка зачавкала, застучала. Расчёт крутился на сиденье, водя стволами. Из раструбов летели бледные рыжие плевки, уносились в синеву, гасли. Зенитчики нащупывали беспилотник, сыпали пустыми гильзами. Дрон плавно отвернул, стал удаляться. Мерцал хвостовой винт, переливалось солнце на фюзеляже. Зенитка смолкла, разбросав по насыпи латунные гильзы. Солдаты, залёгшие у платформ, поднимались, отряхивались.

– Воздух! – майор махал руками, словно отгонял от эшелона налетающий беспилотник. Из неба, из огромной синей ямы, падал на эшелон беспилотник, с хищной ястребиной точностью, по нисходящей прямой. Зенитка грохотала, брызгала рыжие струи, искала беспилотник. Тот снижался на Ядринцева, на его темень, прошибал кости черепа, вонзал страшный удар. Ядринцев закрыл ладонями голову. Зенитка, окружённая латунными вихрями, била в налетавший беспилотник. Зацепила очередью. Беспилотник швырнуло вверх. Он косо взлетел и взорвался. В синеве разрасталось серое облако, из копоти ярко капало, сыпались похожие на перья обломки. Упали в пшеницу. Солдаты кинулись в хлеба, но майор, матерясь, остановил их.

– Отставить, мать вашу! По вагонам!

Ядринцев влез по насыпи, пригнул на подножку вагона, слыша, как хрустнул состав, словно распрямлялись онемевшие кости.

Глава сороковая

На окраине Лосиного острова, за лесной опушкой, открывалась просторная травяная пустошь. Медленно доцветала малиновая заря. Лес, погруженный в тень, чернел островерхими елями. На пустошь из леса катились остывающие смоляные запахи. На траве были расстелены разноцветные ткани, как скатерти, алые, жёлтые, голубые. Крылья парапланов при взлёте оторвутся от земли, наполнятся ветром, как паруса, увлекут в небо пилотов. Четыре пилота с пропеллерами за спиной, с грузом висящей на груди взрывчатки, стояли у расстеленных по траве полотнищ. Из-под шлемов, освещённые зарёй, светлели молодые лица. Ушац смотрел на юношей, освещённых зарёй, на лопасти пропеллеров. Заря отливала на лопастях, и пропеллеры казались Ушацу нимбами над головами пилотов. Разноцветные скатерти ждали, когда их уставят яствами, винами, чашами, блюдами, и начнётся прощальный пир.

«Эпос, античность! Гомер, тугие паруса!» – Ушац искал слова, чтобы восславить творимую историю.

Рем Аркадьевич Пилевский подходил к пилотам и отечески поправлял на них пряжки ремней, стропы, протянутые к лежащим полотнищам, напутствовал негромкими наставлениями.

«Ангелы бури! Я Ангел бури Азраил!» – Ушац, художник, творец иллюзии, готовил мистерию, менявшую ход истории. Он чувствовал завершение одного периода русской истории, угасавшего вместе с малиновой зарёй. Приближалось новое, небывалое время. Оно таилось за лесами, чёрными елями, в глубинах померкшего неба. Четыре пилота, четыре благовестника в нимбах взовьются в небо, пролетят над Москвой в шуме пропеллеров, отыщут среди ночных огней многоцветный стоглавый храм и сбросят взрывчатку. Навеки сокрушат порождение безумного разума, образ Русского рая. Поразят из неба многоглавого имперского змея. Истолкут взрывом «зерно русского бессмертия», ядовитое семя, из которого каждый раз поднимается чертополох русской империи. Отсюда, с опушки Лосиного острова, начинается история новой России. Её гербом станет лось, побивающий рогами дракона.

«Я лось, побивающий дракона! Я царь лесов, царь небес, царь времён!»

Ушац трепетал, чувствуя грандиозность замысла. Слышал, как русская история бурлит, неохотно меняет русло. Стрелки кремлёвских курантов крутились вспять, русское время меняло знак.

На лице Пилевского метались глаза, нос ударял в подбородок, рот открывался