Милый танк - Александр Андреевич Проханов

– Сыны мои, – читал он рыдающим голосом, как птица выпь на вечернем болоте, – велик час, когда вы вышли на эту поляну и расстелили на траве свои разноцветные оперенья. Вы ангелы, которым небо даровало крылья, чтобы вы несли весть о новой России. В эту минуту, сыны мои, на вас смотрит малиновая заря, дремучие леса, великие реки, поднебесные хребты. На вас смотрят сотни порабощённых, гремящих кандалами народов, ждущих своего избавления. В кишлаках и аулах, в стойбищах и чумах, в бараках и пятиэтажках. Вы – первопроходцы новой русской земли и нового русского неба.

Пилевский выронил листок, написанная Ушацом речь, подхваченная ветром, полетела над травами. Ушац догнал листок и вложил в дрожащие руки Пилевского.

– Сохраните этот листок, Рем Аркадьевич. Его будут показывать в Историческом музее, – зло произнёс Ушац.

– Ветер, проклятый ветер, – пролепетал Пилевский.

– Ветер истории!

Пилевский принял листок со страхом, с каким берут шевелящуюся сороконожку.

– Вы летите истребить «зерно русской империи», – возрыдал Пилевский. – Выполняете волю неба, уставшего от имперских злодеяний. Тех, что Россия творит сегодня на Украине, и тех, что она веками творила на Кавказе, в Сибири, в песках азиатских пустынь, в балтийских дюнах, – Пилевский оглянулся. Произносимые им слова были смертельно опасны. Он не хотел умирать. Хотел бежать с этой сырой поляны в свой уютный кабинет с розовыми купидонами и портретом Гайдара работы художника Фавиана. Открыть узорную дверку бара и выпить виски «Johnnie Walker», любимый напиток Егора Тимуровича. Он хотел бежать, но за спиной чернел лес, полный злобных лосей, а в глаза смотрела тяжёлая беспощадная заря, при которой выводят на расстрел. И Пилевский остался.

– Вы избранники. Небо долго искало вас среди былых поколений, среди героев былых времён. Герои пали в борьбе с драконом. Небо отыскало вас среди несчётных людских родов, среди бесчисленного сплетения судеб. Небо нашло ваших отцов и матерей, и они родили вас по велению неба.

Ушац слушал написанные им слова, и слова, произносимые рыдающим голосом Пилевского, становились сказанием.

– Рождение каждого отмечалось знамением. Над вашими колыбелями остановились четыре голубые звезды. Я рассматривал ночное небо в подзорную трубу и увидел эти звёзды. Я следил, как вы взрастали среди московских дворов и подворотен, и призвал к себе. Вы избранники, вы боги. Вас облучили голубые звёзды. Вы идёте на священный подвиг. Вас в небесах сопровождают голубые лучи.

Ушац внимал Пилевскому, для которого писал эту напутственную речь. Историки не узнают истинного слагателя сказания. Этот текст войдёт в хрестоматии как «Слово Пилевского». Но великие сказители древности не подписывали свои священные книги. Пилевский в завершение сравнил грядущие перемены в русской истории со Вторым пришествием. Молодые люди в шлемах, в наплечных ранцах напоминали воинов, идущих на смерть. Ушац узнавал среди них хрупкого, черноглазого отрока, похожего на затравленного зверька, Колю Иноземского. Рыжего, с клювиком и смешным хохолком, цыплёнка, Алёшу Рябцева. Плечистого крепыша с расплющенным боксёрским носом, Витю Лодочникова. Бритого наголо Кирюшу, фамилию которого не запомнил. Все стояли в одинаковых шлемах, с одинаковыми пропеллерами за спиной, с одинаковыми нимбами над головами. За каждым на траве лежала цветастая скатерть. И скоро принесут сосуды с вином, блюда с яствами, и начнётся прощальный пир.

– Вы думали, что я пригласил вас создать новую партию? Но я созвал вас, чтобы создать новую веру, – речь, написанная на бумаге Ушацем, кончилась, но Пилевский почувствовал в себе пророческий дар. – Вы апостолы новой веры. Ветхая имперская Россия погибнет от ваших взрывов. Новая, обожающая мир, Россия предстанет перед восхищёнными народами. Афродита родилась из морской пены. Россия, эта богиня красоты, родится из ваших взрывов. Ваши имена, ваши жития войдут в священные тексты новой веры. О вас станут слагать стихи, писать романы, сочинять симфонии. Вашими именами нарекут улицы и площади городов. И найдётся великий скульптор, что изваяет четырёх ангелов с пропеллерами и вашими лицами. Ангелов, несущих миру благую весть.

Ушаца не удивили явленные Пилевским пророчества. Такова была магия предыдущего текста. Ушац поднёс Пилевскому ритуальную чашу. В вине плавали лепестки роз. Пилевский серебряным ковшиком черпал вино, подносил пилотам. Те пили священный напиток, глотали лепестки священных цветов.

– Небо видит тебя, – Пилевский снимал с губ юношей прилипшие лепестки. Он целовал каждого в лоб.

Ушац видел прилипший к губам Алёши Рябцева лепесток розы, стекавшую с губ Коли Иноземского струйку вина. Струйка катилась, Коля Иноземский старался лизнуть струйку. Ушац вдруг почувствовал страшную греховность происходящего. Катилась струйка вина, лепесток всё ещё прилипал к губам, и можно прервать жуткое действо, отшвырнуть ритуальную чашу, выбить из рук Пилевского серебряный ковшик, порвать стропы, соединявшие юнцов с капроновыми крыльями, затоптать скатерти с яствами, накричать на юнцов, погнать по домам с этой вечерней луговины, открыть им ужасный замысел. Звонок полковнику Морковину. Слёзы Пилевского, рыдавшего в квартире с кладбищенской розочкой. Полковник Морковин берёт у Пилевского подписку о сотрудничестве, и тот, рыдая, подписывает. Всё это окатило, ошпарило Ушаца и схлынуло. Он был художник, маг, чуждый обыденных чувств. На сырой луговине вершилась мистерия, менявшая мир.

Пилевский каждому пилоту жал руку, обнимал. Алёша Рябцев достал из кармана перламутровую ракушку, протянул Пилевскому.

– Рем Аркадьевич, передайте, пожалуйста, маме. Мы нашли её, когда были у моря.

– Передам, Алёша, непременно.

Заря истлела. Там, где горело малиновое небо, теперь оставалась розовая тень.

– Ну, пора! По одному! С интервалом в полминуты! Пошёл! – Пилевский отбежал. Ушац видел, как в сумерках шевелилось его лицо, словно по нему ползли черви.

Первым взлетел Коля Иноземский. Он ринулся, подняв руки, взывая к небу. Винт взревел за спиной. С земли поднялся огромный, наполненный ветром парус. Коля бежал, гонимый винтом, и его возносило. Над ним выгибалось крыло, струнами дрожали столпы. Коля взлетел, уменьшался. На розовом небе казался пернатым семечком.

Вторым побежал Алёша Рябцев. Пропеллер жужжал за спиной, Алёша был как жужжащий взлетающий жук. Над ним изгибался огромный парус. Он летел, уменьшался на светлом небе, где ещё виднелся первый взлетевший параплан.

Последние два взлетели, исчезая в меркнущем небе. Поляна опустела. Пахло сгоревшим топливом, но дунуло свежестью леса. Пилевский и Ушац стояли под меркнувшим небом, стараясь отыскать исчезнувшие парапланы.

Ушац достал телефон и набрал полковника Морковина:

– Они улетели!

Эскадрилья четырёх парапланов тянулась журавлиной вереницей. Они догнали друг друга в небе и шли, колыхая крыльями, вися на стропах, жужжа винтами. Казалось, четыре огромные птицы ухватили добычу и несут в свои гнёзда.

Алёша Рябцев летел вторым. Видел впереди изогнутый парус Коли Иноземского. Пилот был едва различим на фоне чёрного леса.