Милый танк - Александр Андреевич Проханов

я упал в реку, упал в историю! Стал рекой, стал потоком, стал историей. Полились стихи. Откуда, чьи? Ночами. Не мои, с фронта, из окопов, из лазаретов. Их писал неизвестный поэт. Может, солдат, рубивший доску. Может, тот, что плескался водой. Или тот, с сигаретой. Или вы над картой Корнеевки с двумя сгоревшими танками. Мой друг, музыкант, композитор. Его саксофон, как труба иерихонская! Он слышит «музыку русских сфер», «музыку русской истории». Написал на стихи оперу. Это не опера, не арии, не увертюра. Это псалом, богослужение, «опера русской истории»! Мы решили поставить оперу не в театре. Эти старомодные ложи, бархатные кресла, столичная публика с театральными биноклями. Крики «Бис! Браво!» Нет, мы поставили оперу на танковом заводе, в цеху, где строятся танки! Оперу слушали рабочие, инженеры, солдаты. Её слушали танки. Дивная танцовщица в синем шёлковом платье танцевала на танковой башне. Танцевала войну, смерть, любовь, подвиг, Победу, бессмертие. Опера омывала танки. В танки опускали двигатели, вставляли прицелы, приборы, но в танки вливалась опера, вселялась божественная танцовщица, вселялась история. Князь Игорь со своим полком, Рублёв со своими иконами, мой дед в сталинградской могиле, моя милая мама, бриллиантовая росинка, уточка, пролетевшая в детстве. Танк из тяжелой брони с пушкой, смертоносный становился невесомый, прозрачный. В танке была душа, было сердце. В нём жила прекрасная танцовщица, чудесные певцы, музыканты. Танк с эшелоном ушёл на фронт. В танке было дорогое, сокровенное. Была русская история. Я не мог отпустить танк, не мог выпасть из русской истории. Вместе с эшелоном на фронт. И вот я здесь, на войне, в потоке русской истории! – Ядринцев задохнулся и умолк. Жаркий порыв иссяк. Страстная исповедь пресеклась. Душа опустела. Ядринцев сидел под мигающей лампой. Чёрные цыганские, с красными сосудиками глаза майора смотрели на него то ли с осуждением, то ли с состраданием.

– Вы где устроились?

– Не знаю. Должно быть, с экипажем.

– Жилплощади здесь хватает, – повторил майор слова Горы. – Отдыхайте. Вас проводят.

Глава сорок четвёртая

Был ли Всеволод Петрович Морковин полковник госбезопасности или был денди, или голливудский актер, или член Виндзорской династии, но он был эстет, виртуоз, утонченный стилист, под стать Ушацу. Он понимал жизнь, как театр, увлекательный, опасный и злой.

Ушац получил наставления Всеволода Петровича Морковина и бросился их исполнять. Руководство отправляло его за границу, чтобы он сошёлся с либеральной эмиграцией и пресёк её подрывную деятельность. Ему надлежало сблизиться с лидером эмиграции Артуром Витальевичем Наседкиным, который создал на Украине русское правительство в изгнании, планировал вторжение в Россию и провозглашение «Свободной русской республики».

Был куплен билет в Стамбул, с последующим перелетом в Киев. В ресторане «Мираж» Ушац прощался с маркетологом Анной Павловной. Он нуждался в проводах, нуждался в слезах любимой женщины, в её прощальных горьких поцелуях. Анна Павловна оставалась «каналом связи» и женой Ушаца. Она готовила встречу Ушаца и Наседкина, страшилась за любимого, гордилась его отвагой и доблестью. Её томили дурные предчувствия. Анна Павловна не хотела расставаться с любимым, старалась его удержать и пускала в ход обольщение.

– Мой родной, мой нежный Лёнечка, зайчик мой! Не покидай свою беззащитную курочку! Как же я останусь одна? Скарабеи будут грустить без тебя, и боги с пёсьими головами, и воины с ястребиными клювами. И никто, никто мне не скажет: «Ты моя драгоценная курочка». А я тебе не скажу: «Зайчик мой ненаглядный!»

Анна Павловна причитала по-бабьи, по-русски. В ней проснулись её деревенские бабки, прабабки, шедшие за гробами умерших мужей. Из гробов торчали носы. Ушаца раздражали древнерусские вопли. Он хотел, чтобы его провожала баронесса, дарила медальон с локоном, как провожали петербургские дамы своих любовников на Кавказскую войну.

– Ах, ты мой зайчик! Посмотри на свою курочку!

Они привлекали внимание. Ресторан переливался хрусталями бокалов, шелестел голосами, дразнил ароматами проносимых блюд. Официанты в одинаковых сюртуках и фартуках перелетали от стола к столу, как чёрно-малиновые птицы. Ушац чувствовал, что за ним наблюдают. Полковник Морковин приставил к нему наружное наблюдение. Соглядатаем мог быть полный жизнерадостный господин за ближним столиком. Он громко смеялся мокрым ртом после каждого слова узколицей дамы, похожей на борзую собаку.

– И что ты, Лёнечка, потерял на этой проклятой Туретчине и в этой глупой Хохляндии? – Анна Павловна готовила себя к вдовству. – Или полюбилась тебе чернобровая турчанка в восточных шелках? Или бойкая хохлушка в красных сапожках? И ты забыл свою курочку? – она видела прекрасное, белое, с античным носом лицо Ушаца в гробу, среди свежих сырых роз.

Любовь к Ушацу преобразила Анну Павловну. Куда делось её плоскостопие, серые пластилиновые щеки, начинавшие седеть неухоженные волосы? Куда пропали старомодные блузки, в которых ворочались груди, словно она прятала под блузкой щенков? Она превратилась в элегантную даму. Волосы лежали золотой короной. Кожа после массажей и питательных кремов стала жемчужной. Ноги на высоких каблуках выступали царственно и пленительно. Высокая грудь под французским жакетом дышала взволнованно, заставляя заглядываться мужчин. Она выглядела светской дамой, и при этом в ней оставалось русское, кустодиевское. Это кустодиевское раздражало Ушаца. Анна Павловна не угадывала раздражения Ушаца и продолжала сетовать.

– И кто же эта разлучница, укравшая у меня ненаглядного зайчика? Кто эта змея подколодная?

Господин за соседним столиком хохотал. Дама с чутким носом борзой собаки оборачивалась. Эти оба, изображавшие супружескую чету, были агенты полковника Морковина, наблюдали за Ушацем, отслеживали его связи.

– Ты, Лёнечка, красавец, лучший из мужчин. Таких талантов не сыщешь. В тебе всё прекрасно – голос, ум, мысли, вкус и то, как ты держишь бокал, как подхватываешь вилкой кусочек рыбы. Я любуюсь тобой. Думаю, за что Бог наградил меня таким мужчиной? Я счастлива, Лёнечка, обожаю тебя, мой зайчик!

Ушац видел её голубые рязанские глаза, их лучистое сияние, какое возникает у влюбленной женщины после глотка вина. Ушацу хотелось прервать приторное сладкоречие Анны Павловны, выплюнуть надоевшую карамельку.

– Я тебя не люблю, – он посмотрел на её переносицу, куда был нанесён удар, – Мне скучно с тобой. Ты как тусклая лампочка. Я хожу к проституткам. Сегодня, перед нашей встречей, был у худенькой молоденькой девочки. Дюймовочка, но в постели акробатка. А ты, как моржиха, толстая и холодная.

– Что ты говоришь такое ужасное, Лёнечка! – ахнула Анна Павловна, роняя на скатерть ломтик копченого мяса, – Не верю! Ты выдумываешь! – Анна Павловна закрыла ладонями уши, прижала золотые сережки. С ужасом и обожанием смотрела на злого шутника. Ушац чувствовал, как в нём сочится веселая злоба.

– Ты уродина. У тебя живот, как у кенгуру, булыжники можно класть. А груди как адыгейские сыры