Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Банки с тушёнкой остыли. Гора вспарывал штык-ножом их жестяные донца, вываливал в тарелку тёплую, пахучую тушёнку. Ложками, добытыми в опустелой квартире, осторожно, по очереди цепляли мясо, жевали. Сплёвывали ядрышки перца, отбрасывали лавровый лист. Ядринцев ел тушёнку, слушал удары артиллерии, смотрел в небо, стараясь увидеть звёзды, но небо оставалось беззвёздным.

– Пришлый, попроси автомат… – Гора кинул пустую консервную банку на угли костра. Оставшееся сало закипело, стало гореть. – Вдруг бой. Чем станешь отстреливаться?

– Я ему свой отдам, – Кулик палкой подцепил банку и выкинул из костра.

– А ты с чем останешься? Тебя пристрелят.

– Не пристрелят. Мы с батей попали в аварию. В нас КамАЗ въехал. Батю убило, а я цел. Второй раз убивать не станут.

– Ты его первый убей, тогда он тебя не убьёт. Я до старости доживу. Мой дед девяносто два года жил. У нас, Гореликов, порода живучая, – Гора хвастал своей породой. Отпугивал ждущий на утро бой, заговаривал смерть, переносил в другое, неправдоподобное время.

– А может, нет смерти? Болезнь есть, боль есть, а смерти нет? Я люблю ночью в саду сидеть, на звёзды смотреть. В Космосе нет смерти, – Груздь поднял голову, искал звёзды, но звёзд не было. – Если ты в Космосе, то нет смерти.

– Давай отдыхать. Пришлый, на втором этаже квартира открыта. Там устраивайся – Гора пнул консервную банку. Она покатилась со звяком. Ухнул удар артиллерии.

Ядринцев, подсвечивая телефонным фонариком, отыскал квартиру, осмотрел чужое жильё с чужими запахами, повинился перед неизвестными хозяевами за вторжение. Улёгся на диван и лежал среди обступивших незнакомых предметов. Они сетовали на его появление.

Окно было разбито. Тянуло табачным дымом. Под окном слышались голоса. Танкисты не ложились. К ним из соседнего дома пришёл солдат, из бывалых. Курили, солдат поучал необстрелянных. Умолкал, делая затяжки. В его рассказах была рассудительная важность, превосходство знатока.

– Как же получается? – Ядринцев узнал Кулика. – Говорим «хохлы, хохлы», а они Ивановы, Петровы. Говорим «русские», а фамилии Иваненко, Петренко? Выходит, путаница.

– Нет путаницы, а русский воюет с русским, – пояснял солдат. – Ты его сперва убей, а потом спроси, хохол он или русский.

– Как его спросишь, если убит? – Кулик не понимал, как можно спросить убитого. Но бывалый солдат имел объяснение.

– Вот смотри, как бывает. Служил у нас пацан позывной «Гвоздь», потому что длинный, и голова, как шляпка. Били по ней, и стал безбашенный. Из уголовников, весь в наколках. Скучно ему в окопе, и шатается. Сперва в соседнюю роту ходил, приносил сигареты, сгущёнку. Потом к хохлам стал ходить.

– Как к хохлам? Перебежчик?

– Зачем? Там лесочек, бугорки, овражки. Хохлы окоп отрыли на троих и загорают. Нет боев, передышка. «Гвоздь» бугорками, овражками проберётся к окопу. «Здорово, пацаны. Чайком угостите?» Они его за своего принимают. Шевронов нет, говор один. Пускают в окоп. Он с ними чаёк попьет, шоколад польский поест, покурит и обратно, к нам. Так раз, другой, третий. Подружился с хохлами. У тех та же наколка. Фотки невест показывают. Он так раза три к ним ходил, – солдат умолк. Ядринцев представил, как он делает затяжку, и на его сигарете разгорается огонек.

– И что было? – Кулик требовал продолжение рассказа.

– А то и было. Он их всех троих зарезал. Такая дружба.

Ядринцев подслушал одну из историй войны, на которую ехал и которая приготовила ему множество подобных историй. В них ему суждено стать участником.

Он хотел позвонить Ирине, услышать её голос и по голосу угадать, сидит ли она под торшером, или ходит босая по комнатам, или лежит в спальне, в тёплых московских сумерках. Горел экран телефона, высвечивал её любимое имя, но связи не было. Пока светился экран, он видел над собой люстру с пластмассовыми хрусталиками. Экран угас, люстра исчезла, и появился синий бегущий асфальт, пролетевший красный крест, мчался жеребец с мерцающими подковами, стояли по обочинам чёрно-золотые подсолнухи, лежала на столе отрубленная бронзовая ладонь, утыканная окурками, юноша сквозь цветущую вишню смотрел на звёзды, сын в колыбели лежал под кустом жасмина, синяя стрекозка села на стебель осоки, и дрогнула вода вокруг стебелька.

Голоса под окном не умолкали. Бывалый солдат, окружённый вниманием, продолжал свои истории, звучавшие, как поучения.

– Ты говоришь: «Иванов, Иваненко. Петров, Петренко». Правильно, русский с русским воюет. Вот я тебе скажу. Брали один «опорник». Сперва мы его взяли. Они по нам из «градов» долбанули, наваляли «двухсотых». Потом они его взяли. Мы по ним из «градов», фарш намололи. Ночью приказ своих «двухсотых» вытаскивать. Пошла группа с чёрными мешками. В темноте нащупывали, в мешки загружали и на себе тащили. Утром мешки распечатали, а там одни хохлы с шевронами. В темноте перепутали.

Ядринцев подумал, что кто-то прислал солдата и тот новобранцам дает урок военного дела.

Он уснул в чужом доме, откуда в ужасе бежали хозяева, оставив беззащитные вещи, – дешёвую люстру, продавленный диван, чашки в буфете и неисчезнувшие запахи их домашней жизни, которые не хотели улетать и выветриваться.

Он проснулся от голосов, стука моторов. В разбитом, с остатками стекла, окне синела заря. У дома рокотали два бэтээра, на влажных башнях синели мазки зари. На броне, нахохленные, как замёрзшие птицы, сидели солдаты в касках, бронежилетах, ухватив автоматы.

– Куда? – спросил Ядринцев пробегавшего Кулика.

– На Корнеевку! Штурмовать!

– Мы с ними?

– Приказа не было.

Быстро светало. Ядринцев смотрел на узкие, как у ящериц, тела бэтээров, толстые колеса, набитые чернозёмом. Солдаты тесно облепили броню, не слезали на землю. Слитые с машиной, вместе с ней были готовы к предстоящему бою. К неизбежности, ожидавшей их в безвестном селе Корнеевка. Солдаты смирились с неизбежностью, не помышляли развернуть бэтээры, отвратить неизбежность.

Лица солдат под касками казались гранёными, вытесанными. Из них удалили мягкое, юное, неповторимое, оставили одинаковые грани, срезы и выступы. И вдруг под каской открылись сияющие голубые глаза, чудесные, наивные, обожающие, как те чудесные незабудки, к которым плыл через тёмную реку, и в тени кустов сияли, как самоцветы, дивные незабудки. Ядринцев уже видел эти глаза. Они поразили его в уральской церкви, где провожали на фронт добровольцев. Тонкий нескладный юноша скрестил на груди руки, положив на плечи длинные белые пальцы. Шёл к кресту, а мать хватала его, цеплялась, голосила: «Коля, Коленька, мой сыночек! На кого ты мамочку свою оставляешь!» Ядринцев остро вспомнил свечи, синие кадильные дымы, услышал женский вскрик: «Коля, Коленька!» Теперь, в неизвестном украинском посёлке, с брони смотрели на него голубые, как незабудки, глаза, и их взгляд был лучистый, сияющий.

– Здравствуй, – Ядринцев кивнул солдату, стоя