Милый танк - Александр Андреевич Проханов

на наблюдательный пункт притащил! – офицер в каске принял доклад и костерил докладчика, – В укрытие их, мать твою! Мне металлолом здесь на хрен не нужен! Гони их в укрытие, бляха-муха! – повернулся к Ядринцеву. – Командир роты, капитан Свеколкин. Это вы, что ли, писатель? – не дожидаясь ответа, приказал: – Выдать писателю бронежилет и каску! Пусть ещё немного попишет!

Ядринцев чувствовал мгновенно возникшую у капитана нелюбовь. Из-под каски смотрели злые зелёные, как у кота, глаза, губы удерживали ругательства, дёргались офицерские усы, на щеках и подбородке проступила щетина.

– Дайте автомат, капитан. – Ядринцев видел, как разворачиваются танки, и бэтээр по-змеиному скользит, скрываясь в развалинах.

– Вам? Автомат? – ротный зло, как обузу, оглядел Ядринцева, в мятой куртке, тёмной от пыли и пота рубахе, с чёрными, запекшимися уголками губ. – Дайте писателю бронежилет, каску и автомат Ложкина. Его ещё не списали? – приказал ротный пожилому военному с седеющей бородкой. Бородка накрывала ремешок каски.

– Капитан, разрешите остаться на наблюдательном пункте.

Ротный цокнул языком, желая отвязаться от обузы, махнул рукой и отвернулся. Зло зарычал по рации, распекая кого-то невидимого среди развалин, пепельно-серых под синей зарей.

Ядринцеву принесли каску, бронежилет, автомат. Помогли затянуть ремни бронежилета, поправили съехавшую каску. Автомат был не новый, с лысым цевьём и прикладом, с седым блеском утратившего вороненье ствола.

Танки ушли и шумно ворочались в соседних развалинах. Ядринцев, отяжелев от каски, бронежилета и автомата, ушёл от траншеи вдоль откоса, туда, где стояла деревянная, с куполком, беседка. Обитатели городка выходили на откос, садились в беседке и любовались рекой, луговиной, белевшей дорогой, далёкой церковью. Оттуда в тихие вечера летели через реку медленные плавные звоны. Теперь посёлок за рекой лежал в развалинах, колокольню разметала артиллерия, обитатели ушли, уведя с собой собак и кошек.

Ядринцев сидел в беседке на деревянной скамейке, оглядывал дали. Синяя заря пожелтела, в ней появились розовые нити. Заря отражалась в реке, и мост казался ажурным, лёгким, нарисованным искусной рукой. Вода не текла, зеркально застыла. Весь мир был стеклянный, наполнялся хрустальным светом, расширялся. Открывались дали, поля за посёлком, лесные посадки и снова поля, дороги, посёлки. Ядринцев чувствовал, как вместе с полями и далями расширяется душа. Не было войны, предчувствия боя, мыслей о смерти. Не было ударов артиллерии, гула моторов, звяканья автоматов. Была блаженная тишина озарённого утра, ожидание благодатного дня. Было чудесно сидеть в утлой беседке, которой не коснулись огни. Господь указал ему эту беседку, как райское место, куда не достанут адские силы. Это был дар Господень, чтобы ему налюбоваться перламутровой далью, рекой с отражением жёлтой зари, сучком в деревянной скамейке, мокрой, в сизой росе, травой. Это было богатство, дарованное на всю остальную жизнь, до скончания дней и дальше, когда не рожденный, из его продленного рода, увидит сучок в деревянной скамейке, реку с отражённой зарей. Изумится: «Боже, ведь это уже было однажды!»

Проныло, просвистело, страшно треснуло за спиной. Швырнуло, чуть не выбросило из беседки. Провизжало, провыло, и второй удар швырнул, оглушил. Удары прилетали, его швыряло по углам беседки. В посёлке хрустело, словно дробили кости, пробивали черепа, ломали рёбра. Ядринцев, оглушённый, метался в беседке, окружённый взрывами. Над развалинами вставали дымы. Он хотел бежать, но взрывом возвращало в беседку. Казалось, свирепые исполины окружили его, перебрасывают из рук в руки, не дают уйти. Исполины рыскали по посёлку, перетряхивали, искали. Они искали его. Его разглядели дроны, рассмотрели летающие глаза с черными ресницами. Беседку ввели в орудийный прицел, и теперь остервенелый артиллерист толкает снаряд в ствол орудия, стремится попасть в беседку.

Ядринцев порывался выдраться из окружения взрывов, из прицела орудия. Упал на дощатый пол и притворялся мёртвым, как притворяется жук, которого углядела птица. Его глушило треском, мяло взрывной волной, окатывало жаром, осыпало осколками. Ужас был непомерный. «Господи, Господи! Помилуй, помилуй!» В голове бессмысленно плескалось, жидкий мозг бился о стенки черепа. Обезумев, крича, он вынесся из беседки, добежал до траншеи и упал под сетку. Ротный хрипел в рацию. Отступил на шаг, давая место упавшему Ядринцеву.

– «Клин», «Клин»! Танки мне сбереги! «Клин», мать твою!

Обстрел прекратился. Тишина была рваная. Разорванный воздух сшивался.

– «Клин», «Клин»! Доложи о «двухсотых»! Как техника? О танках доложи!

На Ядринцева не обращали внимания. В нём утихал ужас. Он слышал, как хлюпают в нём сорванные органы, возвращаются на свои места. Сердце, лёгкие, мозг, желудок были сорваны со своих стеблей, хлюпали, вздрагивали.

– Будут атаковать, – ротный смотрел на Ядринцева без осуждения, прощая ему истошный крик и падение в окоп. Ядринцев был благодарен. Он выдержал первый бой. На нём оставались каска и бронежилет. В жутком беспамятстве он не выпускал автомат. Он был готов к продолжению боя, к отражению атаки. Он не был обузой. Был боевой единицей. Его взяли в окоп.

Пока длился обстрел, солнце встало. Отражение в реке исчезло. Река текла чёрная, с блеском, в зелёных берегах. Хрустальная хрупкость далей исчезла. Свет был ровный, горячий. На другом берегу реки, из посёлка, выползала колонна. Два бэтээра, танк, длинные многоколесные бронемашины. Колонна осторожно появилась на зелёной луговине, заняла место на белёсой дороге и медленно продвигалась к мосту. На бэтээре тёмными кульками сидела пехота. Ядринцев видел, как на бронемашине горит стекло, солнечный зайчик через луговину и реку прилетел в окоп.

– «Клин», танки сюда! Херачь сюда танки, «Клин»! – хрипел ротный. – Танки, мать твою, «Клин»!

Ядринцев следил за колонной. Она была далеко, не достигал звук моторов, но достигало бесплотное, неотступное, от чего ломило виски. Он оглаживал лысый ствол автомата. В голове вертелось – «Клин клином!» Жизнь стискивалась, сжималась, почти останавливалась, копилась перед тем, как прорваться, ринуться. «Клин клином!» – вертелось. Он примет бой со всеми, кто находился в окопе, пустил в окоп, дал автомат. Он был, как они, боевая единица. Общность, возникшая между ним и находящимися в окопе людьми, была драгоценна. «Клин клином!»

Зарычало в развалинах. Появился танк, сначала пушка, за ней весь огромный, ладный, запорошённый пылью корпус. Ядринцев гадал, его ли это танк, «милый танк» с его экипажем. Или не его, другой. Танк развернулся, хрустя гусеницами, выбрасывая из кормы синее коромысло дыма, и ушёл в развалины.

– Куда, мать твою! – орал в рацию ротный. – Херачь с открытых позиций!

Танк пофырчал за развалинами, показался. Тяжело, сотрясая землю, танк подкатил к окопу, встал, повёл пушкой.

– Херачь по полной! – орал ротный. – Бронебойным, мать твою!

Танк страшно ухнул, дохнул из ствола дымом. Ядринцев видел, как дёрнулись гусеницы, и за рекой, у колонны, поднялся маленький чёрный взрыв.

– Херачь по полной! – ротный кричал не в