Милый танк - Александр Андреевич Проханов

– Артиллерия. Батарея за высоткой и два танка зарыты, – беспалый офицер угадал в Ядринцеве несведущего новичка. – Третью группу пускаем!

Взрывы блуждали по селению, искали солдат. Летали обломки крыш, вырванные с корнем яблони. Солдаты нырнули в дом, затворились, не пускали взрывы. Дымы окружили дом, придвигались, стучали в дверь. Ядринцев знал неизбежность попадания, не молился, не шептал. Он не хотел в дом, куда неизбежно попадание. Оставил солдата, отдал его на растерзание взрыва. Взрыв, чувствуя беззащитность солдата, ухнул в дом. Искра, тёмные клубы, медленное растекание дыма. Дом горел. Спекались в огне разорванные взрывом солдаты. Штабисты молчали. Комбат давил в кулаке рацию, как давят яйцо, чтобы брызнул желток.

Ядринцев очнулся от гиблого бессилия. Искупил грех отступничества, веря в невозможное, стал молиться. Молил, чтобы солдат уцелел, показался из дыма, избежал смерти. В накуренной комнате, среди сокрушённых людей, подавленных смертью, он не верил в смерть. Вымаливал у смерти солдат, предлагал ей себя взамен. Бронзовая, утыканная окурками ладонь, была его дланью, протянутой к Богу за подаянием.

«Подай, Господи! Не позволь их убить. Если убиты, воскреси! – он плыл по тёмной реке, и на том берегу в тени кустов цвели дивные голубые незабудки. Они были божьи, говорили, что Бог существует, Бог видит Ядринцева и слышит его молитвы. – Воскреси, Господи! Воскреси!»

Он увидел, как из дыма показался солдат. Шёл, останавливался, снова шёл. Так несут тяжёлую ношу. Этой ношей был чёрный пакет со взрывчаткой. Солдат прижимал взрывчатку к груди. Автомат был заброшен за спину. Он шёл, шатаясь, вынося из огня самое дорогое, своё дитя, чёрный пакет со взрывчаткой.

– Сынок, молодец! Дай я тебя расцелую! – все гудели, жарко дышали, радостно матерились. Помогали солдату выносить из пожара взрывчатку. Ядринцев, совершив таинство воскрешения, изнемог. Своей молитвой он спас солдата, чтобы тот вышел из горящего дома, прижимая к груди взрывчатку, свою скорую смерть.

Экран трепетал, изображение дрожало. Солдат просвечивал сквозь воду. Он ступал по дну, а над ним сомкнулась вода. Он достиг последнего дома, за которым начинался пустырь, тянулась дорога и вставала нашпигованная пулемётами высотка.

Солдат укрывался за разрушенной стенкой, нашёл табуретку и сел, положил у ног чёрный пакет с противотанковыми минами. Стянул автомат, положил у ног. Достал сигарету и закурил. Он был без каски. Каску сорвало взрывом. Белёсые волосы ссыпались на лоб. Сияли голубые глаза. Он осматривал разрушенную стену, прогал, сквозь который побежит к высотке, темневший на земле пакет. Он курил, осторожно вынимал изо рта сигарету, стряхивал пепел. Смотрел на огонёк убывающей сигареты. В детстве отец сказал ему, если среди бела дня опуститься в колодец, то из тёмной глубины можно увидеть звёзды. Хватаясь за цепь, он спустился в колодец и увидел звёзды.

– Ну, сынок! Ну, чего ждёшь? Вперёд! – торопил комбат.

Солдат докурил сигарету, бережно погасил окурок, положил на землю рядом с автоматом. Цепко схватил тяжёлый пакет и поднялся.

«Коля, Коленька, мой сынок! На кого ты мамочку свою оставляешь!»

Он вздохнул, нырнул в прогал и побежал. Бежал через пустырь, под прицелами пулемётов, но пулемёты в проёмах окон молчали. Он бежал не прямо к подъезду, а по кривой, описывая дуги, словно уклонялся от очередей. Но пулемёты молчали. Он бежал, и казалось, его ведёт по кривым невидимый поводырь, приближая к подъезду, продлевая бег. Солдат вбежал в открытый подъезд и исчез. И все, кто был у экрана, молча смотрели на изрытую снарядами высотку, на ряды пустых окон с молчащими пулемётами. Половина дома беззвучно отломилась, стала сползать, словно жижа. Сползали этажи, открывались лишённые стен квартиры. Оползень стекал, превращаясь в пыльную дымящую груду. Вторая половина высотки накренилась и устояла, осыпая редкие камни.

– «Клён»! «Клён»! Атакуй! Атакуй, твою мать!

Ядринцев уходил из штаба, слыша, как хрипят рации, в которые не помещались команды. Подумал, что только что видел рождение русского святого.

Глава сорок шестая

Ядринцев заснул и сразу проснулся. За окном гремело, горели фары, перекрикивались голоса.

– Пришлый, ты с нами? – Гора бежал к танку. В танке загорелись красные хвостовые габариты.

И уже грохотали двигатели, пахло соляркой. Ядринцев сидел рядом с механиком-водителем. Фосфорные циферблаты светились, как морские водоросли.

Бэтээр и два танка шли в ночи по просёлку. В открытый люк Ядринцев видел два красных огня идущего впереди бэтээра. Огни пропадали в пыли, появлялись и снова гасли.

Танк колыхался. Брызнула освещённая подфарниками вода. Переезжали ручей. Ядринцев не знал, куда направляется танк. Бои шли под Корнеевкой и Андреевкой. Танк шёл в Андреевку, но, может быть, и на другой участок фронта. Ядринцев чувствовал вектор, по которому движется танк. По тому же вектору двигались два погибших под Андреевкой танка. Теперь остывшие, обожжённые, они горбятся в ночных полях, по которым, повторяя их путь, движется танк. Ядринцев не противился вектору, доверялся ему. Вектор был предрешён, прочерчен не им. Был вектор его судьбы, вектор русской истории. Ядринцев доверял русской истории, доверял танку. В танк вместилась русская история, вместилась его судьба. Он сам был русской историей.

Так думал Ядринцев, чувствуя приближение к линии фронта, где его ожидали невиданные зрелища, неслыханные переживания, быть может, предсмертные. Мысль о смерти не пугала, а волновала. Его смерть, если она случится, совпадёт с вектором русской истории и со множеством других смертей, уже случившихся и ещё предстоящих. Ядринцев колыхался в тесных уступах танка, и два красных огня вели его неотступно по вектору.

Светлело. Окрестные поля, серые, бесцветные плыли за обочиной. Танк оставил просёлок и шёл полями. Головной бэтээр стал отчётливо виден. На броне, как тёмные бугры, застыли солдаты. В танковом шлеме водил рычагами Кулик.

Они вкатили в посёлок, когда в небе всплывала синяя шёлковая заря. Посёлок под синей зарей предстал заостренными развалинами, дырами окон, улицами в стеклянных осколках, обгоревшими легковушками, упавшими поперёк улиц фонарными столбами, иссечённой осколками статуей бетонной колхозницы с бетонным снопом. Остановились на окраине, где улица обрывалась. С высоты открывалась низина, река с синей зарей, и снова селение, рыхлое, перерытое артиллерией, с остовом разрушенной церкви.

«Андреевка», – подумал Ядринцев, помещая название посёлка среди других, похожих, – Корнеевка, Михайловка, Авдеевка, Петровка, Степановка, названных по имени забытых основателей.

На срезе горы была отрыта траншея, накрытая маскировочной сеткой. В траншее под зелёными и коричневыми лоскутами стояли военные. Из люка бэтээра спрыгнул офицер, спустился в траншею и докладывал другому, в бронежилете и каске. Солдаты ссыпались с брони, звякали автоматами. Под маскировочной сеткой, невидимая, шипела рация.

– Ну, куда ты танки