Милый танк - Александр Андреевич Проханов

приближал к себе, делал равным себе. Ушац чувствовал величие Наседкина, принадлежность к закрытым мировым кругам, управлявшим историей. – Россия вступила в войну на костылях. Это обрубок России. Окурок России. Ей управляют воры. Они украли у России армию, военную промышленность, военную науку, полководцев, солдат. Воры не умеют воевать. Главари России презренны, трусливы, бесталанны. Готовы предать Тутанхамона, повязать и выдать нам. – Наседкин повёл глазами, и в них не осталось белков, а одна полыхнувшая ненависть. Он видел, как к нему ведут связанного врага, бывшего прежде другом, и на углях пламенеет раскалённый до красна шкворень. – В России не осталось творцов. Мы провели операцию «Обезвоживание». Все творцы – художники, инженеры, ученые, мыслители – покинули Россию и работают против России. Ей не устоять. Россия – это разбитый горшок. Падает, сохраняя форму горшка, хотя состоит из черепков. Мы соберём черепки и слепим другую Россию. Но это будет не горшок, а погребальная урна!

Ушаца слепила беспощадность Наседкина. Это был блеск топора. Топор был праведный. Плахи, которые готовил Наседкин, были праведные. Ушац был праведной плахой и праведным топором. Он был гончар, готовый слепить из России погребальную урну.

– Прислушайтесь, Леонид Семёнович. Слышите, как лязгают конвейеры военных заводов Америки? Как ревут танки на танкодромах Европы? В России не хватит гробов для солдатских останков. Но оружием, которое подавит Россию, владеете вы, Леонид Семёнович. Вы оружейник, стреляете не по танкам, не по командным пунктам, не по бункеру Тутанхамона. Вы стреляете по смыслам. Меняете ход истории. Ваша «эстетика магического конструктивизма» есть Манхэттенский проект двадцать первого века. Без единого выстрела, только магией своего искусства, вы превращаете героя в труса, гения в слабоумного, верноподданного в предателя. Русская разведка не понимает, каким оружием вы владеете. Иначе она бы вас уничтожила или посадила в шарашку и заставила работать на себя. Создавать ваши гениальные иллюзии. Они погружают противника в помешательство, и его дивизии сдаются без боя, солдаты убивают своих командиров, священники сжигают священные книги, безумцы взрывают памятники, женщины убивают своих не рождённых детей. Вы меняете ход истории, управляете её причудливыми руслами!

Ушац был поражён. Ему открывали истину о нём самом. Он тайно чувствовал своё величие, но никто не признавал его. Он предполагал своё всесилие, но не было повода его испытать. Он понимал, что создает небывалый театр, где сценой служат поля сражений, гибнущие континенты, исчезающие народы. Сидящий перед ним человек открывал Ушацу его величие, потому что сам был велик. Он был акушер, повивальная бабка, принимал роды. Рождался Ушац, подлинный, а не мнимый, могучий, свободный, бессмертный. Был подобен Наседкину. Был его воплощение. Был его сын. Наседкин был отец, и Ушац испытывал к нему безграничную сыновью любовь.

– В России, Леонид Семёнович, существуют две политические философии. Два взгляда на историю… – Наседкин из религиозного проповедника превратился в кафедрального профессора. Строг, сух, назидателен. – Один взгляд пестует Кирилл Кириллович Ахмутов, другой пестую я. Ахмутов считает, что русская история предопределена. Она от Бога. Надо угадать русскую историю, подставить ей паруса. Он считает, что ветер русской истории нисходит с небес, подчиняется Божьим законом. Опытный правитель угадывает ветер русской истории и подставляет ей паруса. Я же считаю, что ветер русской истории создают творцы истории. Такие, как вы, Леонид Семёнович. Вы своим магическим искусством создаете ветер истории. Вы и есть ветер истории! Ахмутов и я, мы оба были близки к Президенту. Беседовали с ним на тему государства Российского. Сидели на закрытых советах. Но влияние Ахмутова оказалось сильнее. Президент поверил, что ветер русской истории нисходит с небес. Во все века дует в одну сторону и является «традиционной русской ценностью». Президент попал в тенета Ахмутова, а я попал в немилость. Был вынужден оставить Россию. Если вы услышите миф о двух тайных орденах, ордене «Херсонес» и ордене «Кёльн», знайте, что это выдумка досужих политологов. Нет никаких орденов. Есть Кирилл Кириллович Ахмутов, который ведёт Россию к катастрофе. И я, который хочет спасти Россию от неё самой. То есть её уничтожить, – в глазах Наседкина снова блеснул топор. – Сражаются два взгляда на «ветер русской истории». Нисходит ли он с небес, и мы лишь ветряные мельницы, в которых мелятся зёрна истории? Или мы ветряные генераторы, создающие ветер, и в этом ветре рождаются зёрна истории, рождается история? Вы ветер, Леонид Семёнович!

Ушац смотрел на Наседкина с религиозным обожанием. Наседкин казался прекрасным, как образ в иконостасе. Чёрные волосы кольцами сбегали к плечам. Глаза чудесно сверкали, словно отражали множество зажженных лампад. Власть его над Ушацем была беспредельна. Безгранична была любовь к нему Ушаца. Тот готов был принять за него смертные муки, и эти муки были желанны и сладостны, как у христианских апостолов. Счастьем было оказаться с ним на берегу сверкающего Днепра, среди златоглавых соборов.

«Я ветер! – повторял Ушац. – Я ветер!»

Обед был отменный. Горилка жгла. Сало бело-розовое просвечивало на солнце. В борще дрожали золотые колечки жира. Галушки, когда их надкусишь, пыхали паром.

Расставаясь, Наседкин поручил Ушацу провести открытое заседание Русского правительства в изгнании, где правительство обнародует программу «русского освобождения». Заседание должно быть оформлено в духе «магического конструктивизма» и явить собой действо, поражающее воображение.

«Я ветер истории! – повторял Ушац, возвращаясь с обеда. – Я исторический ветер!»

Глава сорок восьмая

Леонид Семёнович Ушац был ветер, был ветряная мельница, был «зерно русской истории», был русская история. Открытое заседание Русского правительства в изгнании он решил провести не в дворцах пресыщенного Киева, а в Чернобыле. Там завершалось строительство стального саркофага над злосчастной атомной станцией, символом гибели для мира русской империи. Ушац отправился в Чернобыль готовить манифестальное заседание.

Окрестность атомной станции, где пролились ядовитые дожди, была превращена в запретную зону. На дорогах стояли посты, солдаты закрывали въезд. Ушац двигался по городу, некогда чудесному, лучезарному, где обитали атомщики, «люди будущего». Город накрыла волна радиации. Люди бежали. Лес, торжествуя, вернулся в город. Заросли проспекты, жилые дома, магазины, стадионы, памятники. Ветви деревьев мстительно проламывали оконные стёкла, проникали в гостиные, спальни, клали свои зелёные лапы на столы, в кровати. Бетонные скульптуры строителей и учёных покрылись зелёными мхами, и в них поселились улитки. Лишайники выстилали стены Дворца культуры и кинотеатра. Так в джунглях находят заросшие лианами храмы, изумляясь красотам истреблённого царства.

Ушац подыскивал помещение для предстоящего действа. Посетил Дворец культуры, пробираясь к нему сквозь заросли, в которых гнездились совы. Лес жадно глотал помпезный дворец, глодал колонны, царапал фасад, разламывал корнями ступени. Сквозь распахнутые двери в вестибюль проникли травы.

Из пола росли колокольчики и ромашки. Кресла