Милый танк - Александр Андреевич Проханов

– Уходим!

Они выпрыгнули из люка. Ядринцев не отпускал автомат. Видел просторную улицу, солнечные фасады, золотые головки цветов за заборами, на заборе красный почтовый ящик. Близко, за домами, бил пулемёт.

– Уходим! – Гора махнул автоматом, метнулся прочь от стрельбы. Ядринцев, обегая танк с кормы, почувствовал жар двигателя. Танк дышал. Они пробежали вдоль улицы. Груздь и Кулик дёргали калитку большого синего дома. Их автоматы блестели. Не открыли. Перебежали улицу, перемахнули забор рыжего дома. Калитка, в которую они ломились, приоткрылась. Гора и Ядринцев вбежали во двор синего дома с высокой мансардой.

– Куда их хрен понёс! – Гора смотрел на рыжий дом по другую сторону улицы, где скрылись Груздь и Кулик.

Ядринцев задыхался. Стоял у дощатого забора, среди золотых шаров. За домами стреляли. Недавнее ликование, счастливое приближение боя, упоение скоростью – ударом его отломило от танка, вырвало из полёта, кинуло на пустынный двор, исковеркало пленительное, неповторимое. Бронежилет с разорванным ремнём съехал набок. Ядринцев сбросил его. Смотрел сквозь штакетины на солнечную пустую улицу, на тёмную громаду танка, живого, дышащего, брошенного им на истребление. Казалось, у танка дышат бока. Это было предательство танка. Предательство чудесных певцов, дивных танцоров, бесподобных синих шелков. Всё это он предавал. Танк ожидало убийство. Он построил танк из коры и еловых шишек, одел в броню, одушевил божественной музыкой, обещал бессмертие и привёл на безлюдную улицу, где его ожидало убийство.

– Гора, нельзя срастить гусеницу? – Ядринцев видел, как Гора цепко, ловко обежал двор и теперь стоял рядом, сплевывая красной слюной. В танке он прикусил язык, водил челюстью, чувствуя ранку.

– Можно попробовать, – он оглянулся на дом через улицу, где укрылись другие танкисты. – А то драпанули, как зайцы.

– Гора, я пойду к танку. Если что, стану вас прикрывать.

– Пришлый, сиди и не суйся! – Гора раздраженно сплюнул кровью. Ядринцев порывался идти к танку, шагнул к калитке. Через улицу, кудрявясь на солнце, протянулась дымная трасса, впилась в танк, лязгнула взрывом. Вторая трасса, под углом к первой, метнулась к танку, погрузилась в броню, и ахнуло страшно, полыхнуло огнем. Башню снесло. Мотая пушкой, она взлетела, перевертывалась, падала на голову Ядринцева. Врезалась пушкой в землю, стояла ребром и дымилась. Танк стал плоский, низкий. Из ямы, где крепилась башня, валил дым, сыпались искры.

– Ни хера себе, мама родная! – Гора ошалело смотрел на башню, пробившую пушкой землю, на танк, из которого валила серая гарь и летели искры.

Ядринцева колыхнула волна, толкнул в лицо жаркий шлепок. Это танк, умирая, дал ему пощёчину.

К танку подходили солдаты. Впереди гранатомётчик, держал на плече пенал. Вокруг автоматчики в касках. Обступили танк, заглядывали в дымящую яму. Один стал мочиться, за ним другие. Ядринцев видел, как блестят на солнце струи мочи. Солдат достал телефон и снимал. Глумились над убитым танком, глумились над танцорами и певцами, над синими шелками. Ядринцев, тоскуя, ненавидя, презирая себя, вскинул автомат, но Гора ударом сбил автомат в сторону.

– Стоп! Охерел? В дом! – кинулся к дому, бил прикладом, сбивая замок. С порога открытой двери звал Ядринцева.

Они оказались в солнечной застеклённой терраске. На столе в кувшине стоял засохший букет золотых шаров. На стене, над диваном, в пятне солнца, висел натюрморт с яблоками. С терраски в дом вела дверь, но она была на запоре.

– Здесь переждём… – Гора прислушивался к стрельбе. В посёлке шёл бой. – Наши подойдут, тогда выйдем. Куда эти два хрена драпанули? – Гора сквозь стёкла терраски смотрел на рыжий, по ту сторону улицы, дом.

Негромкие, неразборчивые, раздались голоса. Солдаты оставили подбитый танк, шли по улице. Голоса приближались. Сквозь стекла терраски были видны плывущие над забором каски.

– Ложись! – Гора бесшумно втиснулся между столом и диваном. – Пришлый, ложись!

Ядринцев лег, сначала в пятно солнца, потом переполз в тень. Пол терраски был из плохо сшитых досок. В пазы набилась грязь. У лица Ядринцева виднелась закатившаяся в щель синяя бусинка. «Бусинка, бусинка! Где её видел?»

Голоса приближались. Звякнула калитка. Голоса разбрелись и звучали из разных концов двора.

– Може тут сховалысь?

– Да не хай!

Ядринцев сквозь дощатую стену терраски чувствовал близко жаркие от пота тела, нагретые каски, стволы автоматов. Ждал, что дверь распахнётся, солдаты войдут, и тогда вскочить, вскинуть рывком автомат, бить в упор по горячим телам, каскам, чужим автоматам. Это была его смерть. Она говорила по-украински. Она искала его. Её нога в башмаке, в пятнистой штанине, шагнёт через порог. Он ждал её шаги на крыльце незнакомого дома, смотрел на синюю бусинку, на стеклянную капельку. «Спаси, сохрани!» В бусинке было спасение. Безвестная девочка танцевала на терраске, рассыпала стеклянные бусы, бусина закатилась в щель, ждала Ядринцева, когда тот придёт в чужой дом и станет просить о спасении. «Спаси, сохрани!» Его душа умоляла. В ней не было ничего, кроме мольбы. Исчезли все видения, все мысли, все чувства, оставалась молитва. Бусинка была чудотворной иконой. В стеклянной капле была Богородица в синих одеждах. Весь огромный, шумящий, пылающий мир поместился в бусине. Милая бабушка, любимая мама, драгоценный отец, ненаглядная, в синих шелках, Ирина. Все сошлись в синей бусине, и он умолял их о спасении. «Спаси, сохрани!»

Голоса покружили по двору, сошлись. Звякнула калитка. Голоса удалялись, стихали.

Теперь, когда смерть отступила, он испытал запоздалый ужас. Удар, поразивший танк и сорвавший каску. Взрыв, отломавший башню и пустивший её по ветру. Пощёчина, посланная убиваемым танком. Каски, плывущие над забором. Голоса за тонкой стеной терраски. Эта была его смерть. Каждая клеточка ожидала смерти, хотела бежать. Он пережил сумасшествие, панику. Каждая клеточка сошла с ума и хотела убежать из обречённого тела, со стеклянной терраски, от сухого букета, от синей бусины, прочь из посёлка, от сгоревшего танка, от застрявшего под диваном Горы. Паника была рвотной, в ней не участвовал рассудок, а только желудок, слепая плоть, состоящая из множества убегающих клеток.

– Пришлый, сторожи здесь. Пойду, смотаюсь. Приведу Груздя и Кулика. Будем пробиваться.

Гора вылез из-под стола, прильнул к стеклянным оконцам терраски, стал оглядывать двор. Осторожно, словно боялся скрипа, отворил дверь, просунулся, стал вертеть головой. Спустился с крыльца, крадучись, как чуткий охотник, обошёл двор. В круглом танковом шлеме, держа автомат, шёл вдоль забора, ломая золотые шары. Из цветов встал огромный солдат в каске, с автоматом. Словно выдавился из земли. Стояли с Горой грудь в грудь, оторопелые. Разом схватились, свирепо, с рыком. Автоматы отпали. Мелькали кулаки, хлюпали удары. Солдат бил тупо, прямо, как в уличной драке. Гора увиливал,