Милый танк - Александр Андреевич Проханов

«магическое оружие» и вели переговоры с Ушацем о сотрудничестве. Президент Украины пожелал присутствовать при следующем представлении, как только оно последует. Об этом сообщил Ушацу Артур Витальевич Наседкин и просил готовить следующее представление.

– Из наших источников в Кремле известно, что Тутанхамон или Навуходоносор, как вам будет угодно, посмотрел мистерию и получил микроинсульт. На время перестал выговаривать согласные звуки. Все решили, что он овладел языком белоглазой чуди, – Наседкин сладко захохотал, отбросил двумя руками тёмные блестящие волосы, как это делает женщина, выходя из душа. Ушац залюбовался этим женским жестом. Его обожание Наседкина состояло из множества разных чувств и влечений.

– На его любовный зов из гласных звуков сбежались олени и изюбры? – Ушац старался поймать душистый ветер, поднятый волосами Наседкина.

– В Кремле много рогатых и копытных, – и снова восхитительный смех. Так смеются женщины в ночных сорочках перед утренним зеркалом. – Но теперь о существенном.

Существенное поразило Ушаца. Сидящий перед ним длинноволосый, пахнущий духами, обольститель был не совсем земного происхождения, но отчасти подземного. Его власть над людьми была не от божьих высот, а от безбожных глубин, куда нередко спускался Ушац, но лишь на известную глубину. Ниже не пускала его земная природа. Артур Витальевич Наседкин был из самых глубин, где сохранялся до конца не созданный мир и клубились несостоявшиеся творения. Эти отринутые Господом творения были ведомы Артуру Витальевичу Наседкину. Он был допущен к этим несостоявшимся формам, извлекал из бездны, помещая в земную жизнь. Быть может, Артур Витальевич Наседкин и сам был одной из невоплощённых форм.

Так думал Ушац, постигая замысел, рождённый не на земле, но для земли.

Ушацу предлагалось инсценировать побоище, учинённое русскими войсками в захваченном украинском посёлке Андреевке. Посёлок отбили у русских, и открылась ужасающая картина избиений. Надо было инсценировать ад во всём ужасе средневековых фантазий. Снимать ад приедут мировые агентства. Образ России окончательно сольётся с образом ада. Мир извергнет Россию из человекоподобных стран, назовет воплощением ада. Война с Россией превратится в религиозную войну с адскими силами. Сами русские, не умея быть адом, сгорят, окружённые ненавистью народов земли.

– Надо уметь быть адом, Леонид Семёнович. Надо любить ад в себе. Вы любите ад в себе, Леонид Семёнович. А ад любит вас! – Наседкин захохотал, и в его сладком хохоте Ушац уловил звук, который издаёт отрубленная голова. Этот звук описал палач Гревской площади, рубивший на гильотине головы.

Ушац пропадал в библиотеках, просматривал альбомы Босха, гравюры с изображением адских мук, описание инквизиторских пыток и казней. Он посещал морги, осматривал мертвецов – мужчин и женщин. Особенно привлекательной казалась мёртвая девочка, жертва насильника. В военном морге он раскрывал чехлы с убитыми на фронте солдатами. Трупов было в избытке. Все они были актёры в будущем «адском театре».

«Нет бесталанных актеров, есть бездарные режиссёры» – думал Ушац, придумывая мертвецам роли в «театре ада». Пропитанный трупными ядами, замёрзший в ледниках и морозильных камерах, он искупался в Днепре. Великая река смыла трупные яды, очистила его жизнелюбивое тело от частичек чужих мёртвых тел. Оставалось выбрать театральную сцену. Военные сообщили, что несколько дней назад был очищен от русской армии посёлок Андреевка. Ушац оставил Киев и устремился на линию фронта в Андреевку.

Посёлок наполняли войска. Солдаты были в домах, рыли траншеи, маскировали в садах бэтээры и танки. Ушац осматривал посёлок, представлял его улицы, дома, сады сценой будущего спектакля. Был режиссёр, костюмер, декоратор. Его сопровождал светловолосый, голубоглазый красавец, доброжелательный и любезный, по виду офицер военной разведки.

– Полковник Лизун, – представился он Ушацу. – Вы отважный человек, Леонид Семёнович. Здесь опасно. В любой момент может начаться артналёт.

– Я умру не от снаряда, полковник… – Ушац чувствовал опасность. Она дразнила, сладко мучила и возвышала. Он был смельчак, удалец, режиссёр «поля боя».

Они вошли в церковь, скромный, крашенный белилами, храм. Колокольня осыпалась, повреждённая снарядом. Иконостас тихо светился неяркими образами. Казался разноцветным лоскутным одеялом. На тумбочке лежали свечи, в подсвечнике виднелись огарки.

– У вас есть зажигалка? – Ушац взял свечку. Полковник Лизун протянул зажигалку. Ушац вставил свечку в лунку подсвечника, зажёг. На свече заиграл язычок. Офицер перекрестился, склонил красивую голову.

Ушац возвёл глаза в купол, где замер синий луч. Мыслью помчался по лучу, желая достичь Бога. Ни о чём не просил, хотел, чтобы Бог заметил его на войне среди бэтээров и танков. Мысль не достала Бога, вернулась назад, ослабевшая и остывшая.

Они осмотрели школу. В классах было чисто, солнечно. Веяли счастливые прозрачные тени. Казалось, прозвенит звонок и классы наполнятся шумом, гвалтом, потасовками, которые смолкнут при появлении степенных учителей. Ушаца тронули школьные воспоминания, промелькнули забытые лица одноклассников и учителей. Он увидел на подоконнике горшки с цветами. Цветы завяли, земля в горшках была сухая. Тут же стоял глиняный кувшин, пустой, нагретый солнцем. Ушац вспомнил орхидею, которую расплющил молотком. Испытал раскаяние, нежность, веру в чудесное обретение былого счастья.

– Как же так можно с цветами? – Ушац укорял офицера за плохое обращение с цветами. Схватил кувшин, принёс из туалета воду и полил цветы. Верил, что в корнях оставались живые клетки. они жадно пьют, толкают влагу в иссохший стебель.

В центре посёлка находилась небольшая площадь. Стоял двухэтажный дом местной управы, висел сине-жёлтый флаг, была разбита цветочная клумба. По обе стороны клумбы высились два фонаря. Их столбы отличались от прочих фонарей особой затейливостью. Чугунное основание было отлито в виде листьев, из которых поднимался стебель, плавно изгибаясь, увенчанный стеклянными колокольчиками светильников.

– Народ хочет красоты, – сказал полковник Лизун. – Хочет жить на Крещатике.

– Подобные фонари стоят в Вашингтоне перед Капитолием.

– Теперь я знаю, с чего они скопированы.

У входа в управу стоял большой платяной шкаф. Его вид на открытом воздухе, за пределами жилья, казался нелепым. Он был ручной работы, украшен резьбой. Наверху красовалась резная глазастая сова. Стенки покрывали орнаменты из цветов и листьев. Их вырезал искусный мастер. Дверь шкафа была закрыта, из скважины виднелся узорный ключ, изделие умельца.

– Чьё это чудище? – Ушаца привлекала громоздкая нелепость шкафа.

– Может, из Капитолия?

– Из Капитолия только ключ. Сам шкаф из Пентагона.

Шкаф напоминал о бегстве, о зажиточной семье, о желании уберечь нажитое добро, о горьких всхлипах хозяев, которые из перегруженной машины смотрели, как удаляется шкаф и вслед глядит сова печальными деревянными глазами. Ушац подошёл к шкафу. Ключ с музыкальным хрустом повернулся в замке. Дверца открылась. Пахнуло запахами пиджаков, платьев, табаками, нафталином, духом незнакомого жилища, разрушенного войной. Ушац не знал, пригодится ли шкаф для будущих декораций. Вспомнил чеховского дядю Ваню и поклонился шкафу.

Перегораживая улицу, чернел подбитый танк. Без башни, с разорванными гусеницами,