Милый танк - Александр Андреевич Проханов

чтобы на всю жизнь запомнили русского зверя и боялись его! – Ушац видел, как корчится Ядринцев. Помещал его в пыточную камеру инквизиции, в кипящие котлы Босха, в изуверские истязания на средневековых гравюрах. Он управлял людским сумасшествием, погружал в безумие, управлял обезумевшим разумом.

– Вот, вот, смотрите! – Ушац вытягивал руки, раскрыв ладони. Подносил на блюде зрелище сгоревшего танка и обезумевшего пленника. – Это он, он вышибал табуретку из-под ног украинских героев. Они предпочли предательству смерть в петле. Он палач, мучитель, садист! Он свирепый выкормыш оскаленной волчицы, имя которой Россия!

Ядринцев метался, дергал прикованной рукой, хватал губами воздух. Ушац при каждом вздохе кидал ему в легкие раскалённый уголь.

– Умри, умри, гадина! – писатель Горошек схватил с земли камень, метнул в Ядринцева. Камень метко попал в грудь.

– Сдохни! – музыкант Ярошевич подобрал обгорелую доску, швырнул в Ядринцева. Доска ударила в голову, и Ядринцев пошатнулся.

– Пусть тебя при жизни крысы грызут! Пусть черви в тебе копошатся! – художник Фавиан подобрал обломок железа, швырнул в Ядринцева. Промахнулся, железо звякнуло у головы Ядринцева.

Критик Блекнер собрал горсть песка и бросил в глаза Ядринцева. Тот свободной рукой стал тереть глаза.

Режиссёр Краснянский искал на земле, чем бы запустить в ненавистного изверга. Не нашел. Подбежал и плюнул, плевок повис на волосах Ядринцева.

Все кричали, визжали, набрасывались на изувера. Французская журналистка кинула в Ядринцева огрызок яблока. Английский блогер запустил в Ядринцева жестяной пивной банкой. Телекамеры плавали вокруг. Снимали казнь.

– Господа! – Ушац пытался обуздать взрыв безумия. Он извлёк из сотрясённой психики выбросы ядерной энергии. Теперь он старался взять её под контроль, превратить в ядерное оружие. – Господа, это отродье живуче. Оно способно расползаться по миру. Его мало убить. Мёртвое, оно продолжает плодиться. Россия – мертвец, который продолжает плодиться. Мы должны окружить эту плодящуюся смерть магическим кольцом, волшебным хороводом, танцем Матисса.

Ушац схватил за руку писателя Горошека, другой рукой зацепил режиссёра Краснянского. Те поймали за руки художника Фавиана и критика Блекнера. Повели хоровод вокруг танка. К ним пристроились философ Соловейко, публицист Найденный, журналисты Франции, Англии, Испании. Все топотали, вели хоровод, окружали топотом, выкриками подбитый танк и прикованного Ядринцева. Взлетали ноги, дергались рты, пучились глаза. Появлялись клювы, рыбьи головы, пёсьи морды. Гудело, грохотало, мяукало, кукарекало, хрюкало. Вокруг танка нёсся безумный хоровод Матисса. Ядринцев метался, кричал истошно, дико, предсмертным воплем. Вокруг неслись ужасающие танцоры, освежёванные красные люди.

В стороне за домами ударил взрыв. Следом другой. Хоровод встал.

– Господа, – полковник Лизун требовал внимания, – русские готовятся к штурму. Здесь небезопасно. Предлагаю всем вернуться к автобусам и покинуть Андреевку.

Все заторопились, кто мог, бежал, другие семенили. Ждали взрывов, но было тихо. Погрузились в автобусы. Бэтээры взревели, и колонна ушла из посёлка. Ушац остался. Ядринцев сполз и лежал у танка, подняв прикованную руку.

– Берите его, – приказал Ушац солдатам. Расстегнул браслет. На запястье оставался багровый след. Ядринцева перетащили на площадь, к управе. На узорных столбах покачивались висельники в вышиванках.

– Сюда его! – командовал Ушац. Ядринцева затолкали в шкаф, заперли дверь на ключ. Сняли с фасада управы и водрузили на шкаф двуцветный украинский флаг. Шкаф отвезли на окраину Андреевки и поставили на виду. Шкаф с украинским флагом был в прицеле русской артиллерии. Это была главная цель при артподготовке.

Глава пятьдесят вторая

Ядринцев очнулся разом, толчком. Так выскакивает из воды поплавок. Было темно, тихо, тесно, душно. Боль была везде – в лёгких, в глазницах, в костях, в волосах. Он стал поднимать руку, слышал, как боль перетекает из плеча в локоть, к запястью, к пальцам. На каждом пальце горел фитиль боли. «Пятисвечник», – подумал Ядринцев, и эта способность родить образ убедили, что мозг цел. Пальцы нащупали дерево. Это была доска, струганная, рядом другая. Доски были тесно сбиты. «Я в гробу», – он не успел ужаснуться. Над ним светилась тонкая, как порез, полоса. В полосе был свет. «В гробу я тебя видал», – ироничная мысль подтвердила, что разрушения тела не коснулись мозга.

Он сидел, прижав колени к подбородку. Попробовал встать. С каждым движением начинала звучать новая клавиша боли. Он был рояль с чёрными и белыми клавишами. Нажимая на клавиши, можно сыграть музыку боли.

Было душно, хотелось встать, прильнуть губами к просвету и дышать. В духоте пахло старым деревом, не злыми домашними запахами, тканями, табаком, духами и нафталином. Ядринцев понял, что он в шкафу. Его заперли в шкаф. «Скелет в шкафу…» – усмехнулся он. Эта бесхитростная усмешка показала, что боль не всесильна. Позволяла гадать, по чьей воле и умыслу он оказался в шкафу. Он постучал по стенке, дерево мелодично откликнулось. В пальцах, которыми он стучал, заныла и медленно ослабела боль.

Он хотел воссоздать события, которые привели его к шкафу. События состояли из множества обрывков, концы которых были обуглены. Нужно было собрать все обрывки, связать их так, чтобы ни один не потерялся, иначе случится разрыв времён. Он восстанавливал связь времён, как реставрируют порванное шитьё или побывавшую в пожаре рукопись.

Ядринцев помнил смятые золотые шары, солдата, напавшего на Гору. Солдат давил, глушит, мял Гору, и Ядринцев сунул автомат под солдатскую каску, ударил очередью. Видел, как красный плевок вылетел из пробитой каски. Он помнил, как в помятых цветах лежал убитый солдат, его сине-жёлтый шеврон, в трещине пола синяя бусинка, и Гора бежит через улицу в рыжий дом. Танк движется по улице, сжирая солнце, наводит пушку на рыжий дом, и Ядринцев, спасая дом, бьёт по танку из автомата, пока не опустел магазин. Ядринцев помнил, как танк наводил пушку, искал его среди золотых шаров, а он бежал в сад, полный золотых плодов, и под яблонями лежали синие тени. Помнил жуткий порыв звука, огня и ветра. Он улетучивался, слышал, как по спине его колотят сорванные взрывом яблоки. Здесь был разрыв времени, утечка времени. Он перебирал несвязанные отрезки, чтобы их не перепутать, иначе начнётся путаница времен, и он не подберётся к шкафу. Его допрашивал красивый офицер, бил по щекам, допытываясь, с какой из российских спецслужб он связан, и решил, что он числится в военной разведке. Появление Ушаца не изумило его. Во всём ужасном, отвратительном и неизбежном, что происходило с ним, подразумевался Ушац. Танк, сжиравший солнце, был Ушац. Красный плевок, вылетевший из солдатской каски, был Ушац. Чёрная дыра, окружённая огнём и дымом вместо рыжего дома, была Ушац. Ядринцев ждал, когда Ушац насладится своим превосходством и начнёт его убивать. Ушац убивал его, выкликая несусветное, хриплое, ревущее, сопровождал эти крики икотой. Бил его ногами в пах. Ядринцев, крича