Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Утром его приволокли к танку и приковали. Его привели к эшафоту. Садист придумал ему изуверскую казнь и выбрал для этого «милый танк». Его приковали и оставили одного. Он сполз на землю, возле разорванной гусеницы, воздев прикованную руку. Утреннее тихое солнце освещало красивые дома, флоксы и золотые шары, сорванную башню, вонзившую пушку в землю, два чёрных пепелища там, где стояли дома, синий и рыжий. Пахло дымом, цветами, яблоками, железом. Он подумал, что так пахнет его казнь. Он ждал и старался себя укрепить. Не хотел, чтобы садист видел его немощь. Ядринцев не надеялся выжить и хотел укрепить себя перед мукой.

Он подумал об отце. «Папа, родной!» Они с отцом утром сбегали к реке, кидались в солнечную воду и плыли, отец впереди, он следом. Поднятая отцом волна плескала в лицо, отцовская спина всплывала сильными мускулами. Переплывали реку. На тенистом берегу, под корнями прибрежных ив росли голубые незабудки, чудесные в своей свежести и целомудрии. Они отдыхали с отцом, любуясь цветами. И теперь Ядринцев, укрепляя себя, вспомнил молодое лицо отца и голубые, сиявшие в тени незабудки.

Он подумал о маме. «Мама, любимая, милая!» Она наклонялась к нему, клала прохладную руку на его пылающий лоб, и он блаженно замирал, обожал её целящую руку, слушал её воркующую сказку о коте Самсоне, и волшебный кот, и дуб, на котором тот сидел, были пушкинские. Был дуб, огромный, чудесный, одинокий в просторном поле. Его волнистые листья, золотистые жёлуди. Они с мамой собирали золотые слитки, и она клала жёлуди в косынку. Косынка пахла полем, солнцем, желудями. «Мама, любимая!»

Он укреплял себя, впитывал свет, чтобы взять этот свет в пытку и расходовать его среди мучений.

Тот чудесный московский вечер, когда сыпало серебром, в заснеженных капителях дворца прятались спящие голуби. В метели плыла рубиновая звезда и встала над ними. Они смотрели на звезду, и Ирина сказала: «Роковая звезда. Люблю мою роковую звезду». И лихой конькобежец, искря коньками, вырезал на льду её имя. Теперь на брусчатке начертано её имя. «Ира, любовь моя. Ангел души моей!» – повторил он ласку, с какой обращалась к нему его бабушка, её губы, шепчущие стих из евангелия.

Он был исполнен света и ждал тьмы.

Вместе с ним казнят танк. Омытый музыкой, воспетый стихами, он стал прозрачный. Стал родной, драгоценный, «милый танк». Ядринцев каялся перед танком. Он сотворил танк и привёл его умирать. Он винился за разбитые гусеницы, сорванную башню, истерзанную броню. Танк принял муку, был подобен Ядринцеву. И теперь, прикованные друг к другу, они умрут в одночасье.

Ядринцев увидел людей. Они излились на улицу и шумно шли. Шли его казнить. Казнь была без топора, без петли, без нацеленного ствола. Они казнили тьмой. Каждый, кто скакал, кричал, швырял песок или камень, источал луч ненависти. Луч пронзал раскалённой спицей, прожигал печень, сердце, прокалывал лёгкие, глаза. Палачей было много. Ядринцеву казалось, некоторые были знакомы. Он встречал их в компаниях, на вернисажах, на творческих вечерах. Но это были видения изнурённого разума. Они ненавидели, их ненависть сдирала кожу, рвала суставы, ломала кости. Ядринцев переносил истязанья. «Стоять!» Свет, которым он себя напитал, таял под пыткой. Погасли голубые незабудки, исчезли золотистые жёлуди, померкла красная, в морозной дымке, звезда. «Стоять!» – приказывал он себе, заслоняясь от тьмы спящими в капителях голубями, маминой выцветшей косынкой, отцовской шляпой, выгоревшей под солнцем пустыни. «Стоять!»

Он понимал, что на нём испытывают новое оружие. Так, подопытной мишенью становились в лагерях пленные. Их заражали лихорадками, травили газами, облучали ураном. Он был подопытной мишенью, на которой испытывалось оружие. Тьма пронзала плоть, губила кровяные тельца. Кровь кипела. Каждое тельце кричало. В Ядринцеве кричали миллиарды гибнущих клеток. «Стоять!»

Его заключили в круг, надели магический обруч, отсекли от мира, чтобы он не мог призывать на помощь солнце, золотые шары, отца, мать, божественную, в синих шелках, танцовщицу. Его иссекли из мира, заточили в застенок и облучали ненавистью. Мозг распадался. Гибли нейроны, сваривались в кипятке полушария. В череп закатили грохочущие стальные шары, они вращались, сбивали мозг в жидкий студень.

«Стоять!»

Ему казалось, вокруг пляшут философы, музыканты, художники. Он прежде с ними встречался, пожимал руки. Они благоволили ему. Теперь же множество личин набросилось на него. Не было философов, музыкантов, поэтов. Вороньи клювы, жабьи рты, пёсьи оскалы, рыбьи глаза. Ревело, квакало, хрюкало, кукарекало. Он сошёл с ума и орал. Погружался во тьму, минуя смерть, по ту сторону смерти, где длились мучения.

Мучения продолжались в шкафу. Он пробовал подняться, но сползал по стенкам. Угадал на ощупь дверь, давил головой, стараясь открыть. Дверь была на запоре. Щель, тонкая, как порез, светлела, накалялась, вспыхнула. Ловила солнце под разными углами. Это были солнечные часы. Он находился в солнечных часах.

Щель померкла, стала едва видна. За ним никто не шёл. Хотелось пить. Слюна была густая, как пластилин. За ним придут и продолжат мучения. Чудовища, которые вели хоровод, были порождением безумного разума. Философы, музыканты, писатели были наваждением. Свиньи, цапли, рыбы, пауки, тараканы были его воплощениями. Облучение, которым его подвергли, выявило его истинную природу. Он был мохнатым пауком, ядовитой сороконожкой, пеликаном с тяжёлым клювом.

Полоска света погасла. Он сел, прижав подбородок к коленям. В этой позе хоронили индейцев майя. Их иссохшие мумии находили в каменных нишах среди глиняных горшочков со снедью, необходимой в загробной жизни. Ядринцев заснул, погружаясь в загробную жизнь. Его рука, натёртая кандалами, потянулась вверх, словно он всё ещё был прикован.

Очнулся от жуткого треска. Шкаф тряхнуло. Снова треск и удар. Он вскочил, стукнулся головой о доски и осел. Грохнуло. Тонкая щель зажглась красным, будто бритвой полоснули по телу. Ещё удар. Кругом рвалось, он бился в шкафу, молил, чтобы снаряд попал в шкаф, и его мучения прекратились.

«Добей, добей!»

Страшно треснуло, шкаф опрокинулся, кувыркался. Ядринцев ударился головой и увидел, что дверь шкафа растворилась, хлынул холодный воздух. Он вывалился из шкафа, лежал на земле. Вокруг грохотало. Открывались глазница с огненными глазами и гасли. Кругом взрывалось и трескалось.

Он пополз от шкафа, боясь, что шкаф его снова проглотит.

«Наши!»

Русская артиллерия громила украинские укрепрайоны, готовился штурм.

«Наши!»

Капитан, сидящий под сеткой в окопе, дал приказ артиллерии, послал вперёд бэтээры, и скоро он увидит своих.

«Наши!»

Грохотало со всех сторон. Мерцало спереди, сзади. По небу летели вереницы белых огней. Казалось, эскадрильи неопознанных