Милый танк - Александр Андреевич Проханов

ловчее её умертвить. Ядринцев чувствовал неизбежность смерти, его мышцы одрябли, не было сил вскочить, помчаться, метаться по полю, уклоняться от дрона, обманывать его скачками, падениями. Ядринцев безвольно лежал, видя над собой чёрного уродца с солнечной каплей зрачка. Это был глаз, излетевший из невидимых орбит. Глаз прилетел в поля, углядел Ядринцева и рассматривал бессильного, в драной одежде, чтобы убить. Ядринцев смотрел в этот прилетевший глаз, не моля, не зная слов, испытывал горе последнего мгновения. И такая беззащитность была в Ядринцеве, такая тоска последнего мгновения, что человек, приславший дрон, видевший Ядринцева на своём электронном планшете, увёл дрон. Тень исчезла, стих треск.

Ядринцев лежал пластом. Хотел представить человека с планшетом. Не благодарил, просто хотел увидеть.

Он пересёк лесопосадку, её чудесную прохладу, розовые, дрожащие у корней тени, запах прелой земли, на которой должны расти сыроежки. Он искал грибы, надеясь вкусить их мякоть. Розовые дрожащие тени казались сыроежками, и он уходил из лесопосадки, мучимый голодом.

В стороне, куда уводила белёсая, под солнцем, дорога, бугрился посёлок. Он был разрушен. Строения утратили твёрдые очертания, казались рыхлыми. Над ними не висела дымка, признак жизни. Небо над посёлком было сухое, прозрачное. Неизвестно, чья артиллерия перепахала посёлок, чьи опорные пункты оставались в домах. Недалеко от лесопосадки среди поля виднелся домик с пристройками. Разрушенный, без крыши, с зазубренным фасадом. Хутор выглядел безлюдным. Там могла оставаться еда. Ядринцев из лесополосы, чутко, озираясь, готовый бежать, пошёл к хутору. Так из леса в село крадётся голодный зверь.

Изгородь была повалена. Одна стена дома уцелела – стояла, темнея пустыми окнами. Другие стены осыпались, были грудами кирпича. Колодезный сруб накрывал козырёк. В глубь колодца свисала цепь с ведром. Железная рукоять была стёрта до блеска, недавно её крутили руки. Сарай был распахнут. Темнело пустое стойло, желтела солома, косые лучи падали сквозь дырявую крышу. У сарая стояла эмалированная старая ванна, и в ней початки кукурузы, приготовленные для скотины. Початки были неочищенные, в плотно прилегавших стрельчатых листьях. Ядринцев набросился на початки. Жадно срывал зелёные блёклые листья. Открывалось жёлтое зерно. Ядринцев вгрызался в початок, сгладывал зерно до мохнатой сердцевины. Початок за початком, чувствуя крепость, аромат нагретого солнцем зерна. Ел и не мог насытиться. Вдруг отяжелел, захотелось спать. Пошёл к колодцу, опустил ведро в прохладную глубину, дождался глубокого звяка о воду. Вытянул тяжёлое, полное ведро, поставил на доску. Оно было мятое, вода студёная, ароматная, голубая. Ядринцев схватил зубами край ведра и пил, слыша, как льётся в него тяжёлый холод. Пошёл к дому искать, нет ли места, где бы мог прилечь и поспать.

Развалины были месивом кирпича, тряпок, расщеплённого дерева, гнутого железа. Железом были искореженные кровати, деревом – столы, стулья, шкафы, тряпьём – занавески, скатерти, абажуры. Дико сверкал попавший на солнце осколок зеркала.

Он услышал писк, слабый, переходящий в стон и мяуканье. В камнях прятался котёнок. Ядринцев стал оглядываться, где прятался забытый людьми несчастный зверёк. Перешагивал кирпичи, изуродованное железо и увидел ребёнка. Он был придавлен доской, в короткой рубашечке. Из-под доски виднелись ручки, крохотные пальцы дрожали. Голова с белесыми редкими волосками, открытые голубые глаза, ноздри маленького носа, приоткрытый рот, из которого слабо излетали писки. Ядринцев испугался. Вид маленького тельца среди острых кирпичей, железных крюков был ужасен. Ещё секунда и кирпичная груда, и железный ворох упадут на ребёнка.

«Господи, что? Откуда?» Прилетевший снаряд уничтожил дом, пощадил ребёнка. Глаза младенца не мигали, синие зрачки закатились, в глазах была белизна. Губы чуть приоткрыты, слышался слабый писк.

«Кто? Отчего?» – Ядринцев не понимал, что он должен делать, как обойтись с ребёнком. Обойтись с тем, что ребёнок дан ему для свершения огромной непосильной задачи. Он наклонился к нему. «Миленький! Я сейчас! Я сейчас!» – снял доску, стал извлекать из сплетения железных прутьев, из кирпичной груды.

«Пить! Хочешь пить! Сейчас!» – он прижал ребенка к груди. Ребенок чуть слышно вздрагивал. Он чувствовал его легкую тяжесть. Голова младенца не держалась на шее, упала Ядринцеву на плечо. Ядринцев добежал до колодца, черпнул из ведра воду, брызнул несколько капель на губы ребенка. «Пей! Пей!» – рот ребёнка не дрогнул. Глаза закатились. Он больше не пищал. Ядринцев дышал ему в лицо, дышал на руки, хотел вдохнуть своё дыхание, передать свою жизнь. Ребёнок не вздрагивал, был мёртв. Ядринцев внёс его в хлев, положил на жёлтую солому. На него смотрели кроткие глаза коров и овец, петух с насеста скосил зоркий глазок. Над яслями стояла голубая звезда, возвещая о рождении младенца. Ядринцев опустился на солому рядом с ребёнком. Смотрел, как луч из дырявой крыши подбирается к младенцу, чтобы воскресить. Было горько, больно, невнятно. Почему у него на пути, после всех мучений, избавлений от смерти, – почему на его пути оказался безвестный ребёнок и умер у него на руках?

И внезапное огненное озарение. Этот ребенок был тот поэт, кто слал ему ночами стихи. Он был тот свидетель, что присылал ему вести с войны и хотел, чтобы эти свидетельства стали известны людям. Ядринцев прожил жизнь, погибал, избегнул смерти, чтобы оказаться рядом с младенцем, который был загубленным божеством. Луч солнца коснулся младенца, не воскресив, потёк дальше, зажигая золотую солому.

Ядринцев поднялся, нашёл железный крюк. Вырыл за домом могилу. Выстлал её золотой соломой. Положил ребёнка, накрыл кипой соломы. Засыпал землёй. И рыдал, громко, захлёбываясь, испуская из себя все муки, всё непонимание мира, в котором ему суждено жить, любить, грешить, умирать, так и не узнав, зачем всё это. Зачем ему оказаться в украинской степи и рыдать над погребённым ребёнком?

Он покинул хутор и шёл лесополосой на закат, видя, как краснеют корни лип, берёз и акаций. В сумерках он вышел на позиции русских войск. Был едва не застрелен. Упал без сил, бормоча: «Это я! Это я!». Разведчики возвращались в роту перед штурмом. Бурят с коричневым лицом, в мохнатой каске тронул Ядринцева стволом:

– Может, продырявить ему башку?

Глава пятьдесят третья

Восхитительна была опера на танковом заводе. Слёзы, поцелуи, объятья. Ужасно было мгновение, когда она танцевала на танковой башне и стала падать, умирать в полёте, а он подхватил её взглядом, вернул в полёт. Она танцевала среди грохотов, свистов, огненных, летящих в неё снарядов, и он отворачивал от неё снаряды, не давал упасть, продлевал полёт. Он выносил её на руках из невской промоины, выхватывал из кровавого хоровода Матисса. Он спасал, целил, дарил малиновый тувинский пион, алую африканскую бабочку, называл ненаглядной, женой, звал в деревушку