Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Ирина думала о Ядринцеве, роптала, боялась, молилась, звала. Жила одна в его большой квартире в Хамовниках, бродила среди предметов, которые вдруг отвернулись, смотрели на неё с укоризной.

Несколько раз он звонил ей. Однажды в дороге, рассказывал, какую прекрасную реку он проезжает и какой симпатичный старый полковник зовёт его на чаепитье в соседнее купе. Другой раз рассказывая, как целовал красное полковое знамя и какие славные танкисты в его экипаже. Последний раз звонил, рассказывая о майоре, хранящим карту Киева, и как он мечтает пройти с майором по Крещатику и полюбоваться Днепром. Звонки прекратились. Бесстрастный голос извещал, что номер абонента находится вне сети. Где находится номер абонента? Где абонент? Где Ядринцев? Его тёплые сильные руки, его лицо с чертами степного кочевника, его тихий голос сказителя, когда он рассказывал ей о плывущем в море олене?

Её мучили страхи, одолевали дурные предчувствия. Она знала, что ему худо, он погибает. Ему нужна её помощь. Звонила Лоскутову, нет ли известий о Ядринцеве. Звонила директору танкового завода Костромину. Тот сказал, что дурных известий нет. Танк с заводским номером 2614 прибыл в часть и направлен в район боевых действий. Она старалась представить этот район. Взрывы, огни, множество бегущих людей. Среди них Ядринцев, он падает, и люди, не замечая, бегут мимо, а он лежит, умирая, и никто не склонится над ним, никто не вынесет на руках из района боевых действий.

Она стремилась к нему на помощь, искала на поле боя среди множества убитых солдат. Бинтовала раны, останавливала кровь, не давала умереть. Как и он не давал ей умереть. Подходила к застёкленному гербарию тувинских цветов, находила сухой, потерявший цвет дикий пион, марьино коренье, припадала губами. Сухие лепестки оживали, наполнялись влагой, становились алыми, малиновыми, пурпурными. Волшебный цветок вырастал на поле боя у его изголовья, и кровь унималась, рана затягивалась. Она подходила к коробке с африканскими бабочками, отыскивала среди них алую, с крыльями, похожими на алебарду. Целовала бабочку сквозь стекло, и она летела в горячем африканском ветре, а он, страстный, лёгкий, мчался за ней прочь с поля боя, от чёрных воронок и убитых солдат.

Она доставала из шкафа его пиджак, надевала и ходила по дому. Ей казалось, он обнимает её, она чувствует тепло его плеч, мускулы рук, груди.

Звонок директора Костромина застал её, когда она раскладывала на столе его старые галстуки, воображая, какие красивые подушки получатся из этих галстуков, и они с Ядринцевым будут лежать на этих подушках, пить лёгкое вино, и он станет рассказывать, на какие праздники, спектакли, приёмы он повязывал эти галстуки.

– Ирина, вы просили известить вас, если будут новости. Новости горькие. Танк, заводской номер 2614, получил повреждения в бою. Восстановлению не подлежит.

– А люди? А Ядринцев?

– Экипаж погиб. О судьбе Ивана Степановича ничего не известно.

– Он погиб?

– Ничего не известно. Командующий округом запрашивает информацию. Скоро станет известно. Я извещу.

Она смотрела на пёстрые галстуки, и они были тёмные. Тёмными были бабочки, цветы, окно, полное дневного света. Тьма сквозь солнечное окно лилась в дом. Ядринцев был убит, растерзан, превращён в ничто. Только сияющие, обожающие глаза, но их нет. Только жадные целующие губы, но их нет. Только обещанное, ожидаемое, чудесное будущее, но оно не случится. Тьма, которую он изгнал, не исчезла, а притаилась и ждала, когда он умрёт. И теперь хлынула. Ирина осталась одна, окружённая тьмой.

Ужасное известие её оглушило. Ей казалось, она холодеет, из неё уходит тепло. Она замерзала, как замерзает путник в глухой степи. Она хотела замёрзнуть. Не хотела возвращаться во тьму. Хотела к нему. И страстно, жарко, молитвенно отвергла известие, отринула тьму. Она требовала вернуть любимого, выхватывала его из тьмы. Она не знала ни одной молитвы, не ходила в церковь. Бог был для неё теплом, светящимся облаком над головой, рядом, за спиной, в душе, в сердце. Она могла коснуться его рукой, внести в него свои руки, как вносила их в солнечное пятно. Бог представлялся ей желтком, окружённым белком. Казался яйцом, из которого появился мир, появилась она. И теперь, борясь с тьмой, она молилась теплу, молилась светлому облаку, молилась желтку в яйце.

«Господи, он жив! Он жив! Сделай так, чтобы он был жив!» – она не отрицала случившуюся смерть, она молилась о воскрешении.

Ирина пошла в церковь, тут же, в Хамовниках. Чудесная, расписная, алая, зелёная, золотая, церковь была сказочная, как терем из оперы «Золотой петушок», как пряник, расписной сундучок, хохломская игрушка. Церковь была тёплой, в ней обитало светлое облако, она была, как пасхальное яйцо.

У входа на земле сидели нищие, бранились, ссорились. При появлении Ирины сделали несчастные лица, заныли, запричитали, потянули из тряпья одинаковые цепкие руки.

В храме был золотистый сумрак, пусто, несколько прихожан застыли у иконостаса. Старушка, похожая на шерстяной клубочек, снимала с подсвечников огарки, тушила не догоревшие свечки, собирала в мешочек. Ирина стояла среди сладкого сумрака. Множество ликов смотрело на неё из золочёного иконостаса, из деревянных киотов. Она не знала, к кому обратиться с молитвой, кто из них Бог. Кто поможет любимому человеку, пропавшему на ужасной войне. Кто поможет ему воскреснуть. Кто лучше других поймёт её горе, её страстное боренье, в котором ей одной не победить, и нужна неземная помощь. Она оглядывалась, у кого просить помощи. У стены стоял высокий деревянный киот. В нём Богородица в малиновом одеянии с хрупкими золотыми звёздами, в золотом венце. Открыла навстречу Ирине ладони с тонкими перстами, смотрела тёмными, ждущими глазами. Ирина хотела вспомнить молитву, хотела обратиться к Богородице с жаркими, слёзными просьбами. Не находила слов. И, не найдя, она стала танцевать, как в детстве танцевала перед забытой иконой. Она танцевала свою любовь, своё будущее счастье, своё беспредельное обожание Богородицы, знающей горе Ирины, знающей, что в безвестной степи лежит её милый, любимый, и божественный вдох, божественное дуновение способны его воскресить. Она танцевала перед иконой умоляющий танец. Прихожане обернулись, смотрели на неё. Старушка, собиравшая огарки, ахнула:

– Богохульница! Пошла прочь!

Из алтаря вышел батюшка, в светлом подряснике, в золотой епитрахили, остановил старушку.

– Не мешай. Она молится Богородице.

Теперь, в госпитале, она сидела в ногах у Ядринцева и следила, как слезится капельница, солнечная капель бежит по трубке в его голую руку. И его лицо, тёмное, худое, с коричневыми скулами, заостренным подбородком и носом, смотрит на неё с белой подушки.