Милый танк - Александр Андреевич Проханов

истории. Ядринцев не хотел, противился. Противилась его плоть, помнящая истязания. Противился дух, изнемогший в борениях. Он не хотел обратно в историю. Она властно звала. Звали танкисты, погибшие в рыжем доме. Звал комбат, хранивший в полевой сумке карту Киева. Звал русский святой Николай, взорвавший высотку. Звал капитан в окопе под сеткой, хрипящий в рацию. Звал младенец на рыжей соломе, приоткрыв синие губки. Ядринцев заслонялся от танкистов, комбата, младенца кустом малины с солнечными душистыми ягодами, прятал в волшебный куст разбитое лицо.

– Ваша опера, Иван Степанович, оружие русской истории. В ней столько света, радости, воли, столько слёз, вдовьих рыданий, столько молитв и упований, что все её песнопения, арии, псалмы складываются в музыку Русской Победы. Пусть эту музыку услышит Россия, каждый город, каждый дом, каждая семья. Услышат новобранцы, услышат фронтовики, услышат калеки и вдовы. Это гимн Русской Победы. Оперу поставим в самом большом концертном зале. Её покажем России. Вы, Иван Степанович, отправитесь с оперой по русским городам, оборонным заводам, университетам, научным центрам. Оружие русской истории нанесёт поражение оружию магического конструктивизма. Ангел сразит демона. Ясный сокол повергнет черного ворона. Вы согласны, Иван Степанович?

– Да, – сказал тихо Ядринцев.

– Не сомневался, Иван Степанович. Недавно открылся прекрасный концертный зал «Галактика». Там устроим показ. Как знать, может на представление придёт Президент.

– Большая честь, – слабо кивнул Ядринцев.

– Я внимательно смотрел сюжет о событиях в посёлке Андреевка. Тот пленный, прикованный к танку, это были вы, Иван Степанович.

Глава пятьдесят пятая

Встреча Ушаца и Наседкина проходила в безлюдном ресторанчике на берегу Днепра. Всё так же сыпалось солнце на бескрайние воды. Скользили нарядные яхты. В зелёных садах скрывались колоннады усадеб. Два суровых истукана с витыми проводками на шеях охраняли вход в ресторан. Наседкин чокнулся с Ушацем и не сразу пригубил золотое шабли. Прислушивался к хрустальному звону.

– Выражаю вам моё восхищение, Леонид Семёнович. Мистерия в Чернобыле была бесподобна. Адская пропасть поглотила Россию, и над ней сомкнулась земля. Акт мистического погребения. Мистерия в Андреевке напоминала античный театр. Хоровод мчался вокруг поверженного чудовища, запечатывал зло. Россия окольцована магическим кругом, из которого ей не вырваться, – Наседкин дерзким кивком отбросил за плечи волну волос, губы жадно пили вино, глаза над хрустальным краем бокала хохотали. Ушац им любовался, хотел ему подражать. Так же дерзко мотнул головой, источал дерзновенное веселье.

– Вас не утомили мои поручения? Вы готовы творить?

– У нас сотворчество, Артур Витальевич. Вы великий творец.

– Мы живём среди изменников и шпионов. Никому нельзя доверять. Вам, Леонид Семёнович, я доверяю больше, чем себе. Подготовлен секретный план. Украинские части прорывают границу России, захватывают приграничный район. Мы высаживаем туда Правительство в изгнании, проводим заседание Правительства национального спасения. Появляется вторая Россия. Эта вторая Россия становится первой. Русские присягают новой власти, Навуходоносор устраняется, и появляется единая Россия под управлением Правительства национального спасения. Уже созданы батальоны вторжения. Батальон «Курск», батальон «Брянск», батальон «Белгород». Создан батальон «Москва». Начало вторжения должно стать мистерией. Вы, Леонид Семёнович, сотворите мистерию. Пусть потомки говорят о вторжении, как о высадке в Нормандии. Вы готовы?

Ушац жадно выпил бокал вина и почувствовал, как хлынуло вдохновение, заволновались глубины его естества, и оттуда, как таинственные рыбы глубин, всплывали образы, стремились слиться в метафору.

– О, это должно быть грандиозно! Наши великие музыканты Макаревич и Гребенщиков на белых ослятях с саксофонами проследуют перед строем бойцов и исполнят марш «Поход на Москву». Наши поэты-изгнанники прочитают стихи о «Священном походе». Примадонна своей воздушной походкой пройдёт вдоль рядов, надевая поверх касок венки из роз. Наши художники и скульпторы слепят из папье-маше громадное изваяние Навуходоносора, и каждый воин, проходя строем, кинет к подножию изваяния горсть соломы. На берегу Днепра загорится огромный факел, и его отражение будет пламенеть на тёмных водах великой реки, и дымящиеся лохмотья уплывут в небытие, – Ушац слышал, как в нём разверзаются недра, из жарких глубин восходят образы, как из первобытных хвощей и папоротников выходят динозавры.

– Поражаюсь вашему воображению, Леонид Семёнович. Вы Босх наших дней. Не хотелось бы вас отвлекать от вашего дерзновенного творчества. Но вы политический художник. Ваше творчество рождает политику, а политика питает творчество. Есть одно поручение… Нет, нет, просьба, с какой я хочу обратиться к вам, Леонид Семёнович.

– Конечно, конечно, Артур Витальевич.

– Вам следует вернуться в Россию.

– В Россию? – Ушац ужаснулся. – Мне нельзя в Россию! Меня схватят, убьют! После Чернобыля, после Андреевки! Они кинут меня в радиоактивную топку. Прикуют к танку и поволокут по московским улицам. Мне нельзя в Россию!

Ястребиные глаза Наседкина пробили рубаху Ушаца, вонзили стальные когти и вырвали сердце. Ушац видел своё вырванное сердце в обрывках аорты, перевитое чёрными венами, пульсирующее, как моллюск. Он не хотел в Россию, ужасался России, он столько раз её убивал, придумывал мучительные казни, что его возвращение в Россию было равносильно возвращению маньяка на место совершённого расчленения.

– Я не могу в Россию, Артур Витальевич!

Сердце, вырванное из груди, сжималось и взбухало в стальных когтях. Из него капала чёрная слизь.

– Леонид Семёнович, вы герой. Ваше искусство – это подвиг. Оно меняет историческое русло. Вы ветер истории. Вы ветер. Вы история. Деяние, которое вам предстоит совершить, есть подвиг.

– Но меня схватят, убьют! – Ушацу был страшен Наседкин. Хотелось сжаться, уменьшиться, превратиться в крошку на скатерти, в невидимую молекулу, в крупицу солнца на днепровской воде, чтобы ястребиные глаза Наседкина не разглядели его, и жуткая птица покружила и улетела.

– Вам ничто не угрожает в России, Леонид Семёнович. В чернобыльской мистерии, в античном театре в Андреевке вас не было видно. Тот пленный танкист погиб от русских снарядов. Вам нечего опасаться, Леонид Семёнович. Но ваша поездка в Россию – это начало новой грандиозной мистерии, – Наседкин тряхнул головой, отбросил на плечи волну тяжёлых волос. Ушацу показалось, что за плечами Наседкина вырастают черные крылья. Лицо начинало светиться пепельным серебром. Он превратился в женщину с голой грудью, в розового фламинго на одной ноге, в лепёшку кактуса, усеянную шипами, в циркуль, в голубой изразец, в лежащую на мясном прилавке коричневую коровью печень. Наседкин претерпел множество превращений и вернулся в застолье тем очаровательным, милым, игривым, каким явился Ушацу впервые на крейсере «Аврора» и влюбил в себя Ушаца.

– Что я должен делать? – пролепетал Ущац, чувствуя, как возвращается его влюблённость.

– Вы должны подготовить мою встречу с Ремом Аркадьевичем Пилевским. В России грядут перемены, Навуходоносор будет устранён. Армия вторжения займет Курск или Брянск и пойдет на Москву. Рем Аркадьевич Пилевский вдохновит оставшихся в России наших друзей. Он безусловный авторитет в деловых, политических, журналистских кругах. Все устали от