Милый танк - Александр Андреевич Проханов

– Не знаете, что четверо щенков, которых вы послали на смерть, долетели до Красной площади и были расстреляны из пулемётов? Кто оповестил власть о полёте? Почему вас не арестовали, и вы свободно разгуливаете по Москве?

– Во-первых, Рем Аркадьевич, не я послал юношей в полет, а вы. Во-вторых, это не щенки и не кобельки, а «русские мальчики», о которых писал Достоевский. Очень скоро на берегу Москвы-реки будет поставлен памятник четырём героям. Может быть, церковь причислит их к лику святых. И, в-третьих, вы, Рем Аркадьевич, будете прославлены, как великий русский подвижник, продолжатель Тимура Аркадьевича Гайдара, и ваш портрет напишет художник с мировой известностью Фавиана… – Ушац посмотрел на изуродованное страхом лицо Пилевского и поместил его в золочёную раму.

– К черту вашего Фавиана! Меня арестовали, держали в клетке, хотели пытать. Я пережил ужасную ночь в подвале Лубянки. Меня хотели жечь железом, ломать кости, выдавливать глаза, загонять под ногти иголки. Меня пытал следователь с типичной внешностью палача. У него нос, как рыльце, хлюпающее кровью. На лбу черные точки. Если соединить их линиями, то получится слово «Сталин».

– Неужели вас пытали, Рем Аркадьевич? – Ушац прижал ладонь к губам, удерживая стон сострадания.

– Да, да, меня страшно пытали! Обливали холодной водой и выставляли на мороз! Зарывали живьем в могилу и танцевали на ней. Я слышал топот их подкованных сапог!

– Но ведь сейчас лето, и нет никакого мороза! И где на Лубянке земляная могила и подкованные сапоги?

– Меня пытали! Ужасно пытали!

– И вы назвали моё имя?

– Я молчал. Висел на дыбе, меня хлестали бичи, но я молчал. Все мои единомышленники давно убежали, кто в Лондон, кто в Париж, кто во Флориду. Убежал Артур Витальевич Наседкин, бывший для всех нас примером героизма. А я остался. Все отдали меня на муки. И я принял муки! – Пилевский страдал. Возвёл глаза к небу, умоляя о помощи, но в небе летали голенькие младенцы, орошали Пилевского небесной влагой.

– Рем Аркадьевич, я пришёл к вам по поручению Артура Витальевича Наседкина, – Ушац умел в свой мягкий бархатный голос помещать стальной сердечник. – Артур Витальевич хочет встретиться с вами. В России грядут скорые перемены. Кремлёвские башни начинают валиться. Состоится вторжение в Россию. Правительство в изгнании объявит себя единственной законной властью. Вы должны обратиться к русской элите с призывом поддержать новую русскую власть. Вас услышат. Вы не убежали из России и приняли удар жёстокого тирана. Вас мучили, пытали. Вы мученик. Вам уготована ведущая роль в будущей русской власти.

– Что вы говорите! Какое воззвание? Я под арестом! Меня будут бить кнутами, обливать ледяной водой, жечь калёным железом, закапывать заживо!

– Вы слишком дороги России, и никто не хочет подвергать вас опасности. Вы уедете из России и сделаете заявление, когда окажетесь в безопасности.

– Да кто меня выпустит? Меня арестуют в аэропорту, и сразу на Лубянку, иголки под ногти, жуткое лицо сталиниста!

– Всё предусмотрено, Рем Аркадьевич. Вот паспорт на другое имя. – Ушац извлёк из кармана загранпаспорт на имя Мокшина Егора Даниловича, протянул Пилевскому. Тот рассматривал паспорт, где красовалось его уродливое лицо. Оглаживал пальцами, смотрел страничку на свет, подносил к носу. Обнюхивал паспорт, закрыв глаза, чтобы посторонние впечатления не мешали унюхать подвох.

– Это всё настоящее?

– И это тоже, – Ушац положил перед Пилевским авиабилет в Доху, – через несколько дней вы окажетесь в Катаре, а оттуда Европа или Америка. Вы повидаетесь с Артуром Витальевичем Наседкиным и обсудите стратегию новой России.

– Боже мой! Боже мой! – Пилевский держал ладони над паспортом, не касаясь его. Так греют у костра окоченелые руки.

Ушац прилетел в Доху поздней ночью, и пока шёл от стеклянной колбы аэровокзала к подлетающим, как ночные жуки, такси, жаркий ветер аравийской пустыни опалил его, и он, спасаясь, нырнул в прохладную глубину машины.

Он остановился в отеле «Голден океан», в громадном стеклянном стакане, полном синего пламени. Здесь ему предстояло ждать Пилевского и Наседкина, прилетавших одновременно из Стамбула и Москвы. Ушацу надлежало выбрать для встречи ресторан, заказать стол и присутствовать при встрече, чтобы доложить о ней полковнику Морковину.

Днём Ушац колесил по Дохе, на несколько минут выскакивал из такси, любуясь фантастической архитектурой, и чувствуя ожог слепящего бесцветного солнца, прятался в машину, в прохладу кондиционера. Город был диковинный, сказочный. Казалось, он был создан искусным стеклодувом, который из разноцветного стекла выдувал вазы, чаши, кубки, блюда, сервизы и расставлял на краю жёлтой пустыни и синего моря. Город казался перламутровой раковиной, переливался, сверкал, околдовывал. Он спустился из небес. Художник, его сотворивший, до этого сотворял цветы, бабочек, самоцветы. Быть может, город строили те же архитекторы, что возводили небесные чертоги.

Ушац купался в Персидском заливе. Дневные пляжи были пусты. Люди боялись смертоносных лучей, сжигавших воздух. Ушац раздевался под зонтиком в прозрачной тени. В шлепанцах пробегал по раскаленному песку, жгущему ступни через подошвы. Кидался в зелёную тёплую воду, плавал, нырял, открывал под водой глаза, глядел, как летят из его волос серебряные пузыри. Стоял на песчаном дне по горло в воде, смотрел, как по заливу медленно движется чёрный танкер с красной полосой адмирала.

Вечерами он спускался в холл, заказывал чашечку кофе и наблюдал посетителей. Холл улетал ввысь, в стеклянных колодцах скользили лифты, похожие на кристаллы горного хрусталя. Из них выходили арабы в белых балахонах, индусы в розовых плотно склеенных чалмах, африканцы в бисерных шапочках, европейцы в легких костюмах. Ушац малыми глотками вкушал приторно сладкий кофе, угадывая в каждом выходящем из лифта разведчика. Он находился в средоточие разведок, сам был разведчик, «двойной агент», нырял и всплывал, как скользкая юркая рыба.

Лифт, как прозрачная капсула, в свободном падении грянул вниз, из него прыснули люди. Ушац, держа у губ хрупкую чашечку, наслаждался чудесной праздностью, беспечной свободой и одиночеством. Среди вышедших из лифта был высокий, гибкий в талии человек. Его голова, лишенная волос, маслянисто сияла, шаг был длинный, скользящий, словно он танцевал бальный танец. Ушац, следя за этим скольжением, узнал Виктора Львовича Лазуритова, рекламного магната из Петербурга. И это узнавание было внезапным, жгучим. Он пролил на рубаху кофе. Тот особняк на Невской набережной, в просторной зале под люстрой красные камергерские ленты, величавые бороды, вечерние шелка. Среди сановников, профессоров и министров государь император с золотистой бородкой в мундире полковника с одиноким Георгием. Смотрит восхищённо, как летит, не касаясь земли, прелестная танцовщица. Ушац узнал Лазуритова. От него повелись все ужасы, потери, страхи. В те морозные дни он