Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Он вёл свой шелестящий душистый «Ауди» по Цветному бульвару к Трубной. Тротуары полнились пешеходами. У Центрального рынка цветочницы торговали розовыми и алыми георгинами. На фасаде цирка красовался прыгающий в огненное кольцо тигр. Ушац с удовольствием рассматривал летнюю, перегретую на солнце Москву. После свидания с Анной Павловной, царицей, Москва казалась радушной, влекущий. И вдруг, среди пешеходов он увидел Ядринцева. Это был несомненно он. Его лицо, в которое недавно бил кулаком Ушац, его стать, неторопливая твёрдая поступь. Нет, это был не Ядринцев. Тот был мёртв. Ушац сам заталкивал его в шкаф с деревянной совой, на солнечной площади под узорным фонарем, на котором качался висельник в вышиванке. Снаряды рвали ночь на окраинах Андреевки, и утром, перед наступлением русских, не было окраины, не было шкафа с деревянной совой, только чёрные рытвины. Но нет, Ядринцев был жив. Был свидетель его злодеяний, был его проклятьем, его карой. Возник однажды в его жизни, как помеха, как горе, как ненавистная преграда, которую он устранил, но она, угодная Богу, вновь народилась. Значит, Ушац был неугоден Богу. Но, быть может, видение Ядринцева было помрачением?

Ушац домчался до Трубной, развернул машину, вновь вернулся к Садовой, свернул на Цветной бульвар, мимо Центрального рынка с георгинами, мимо цирка с прыгающими тиграми. Катил вдоль тротуара, стараясь увидеть Ядринцева. Его не было. Его скрыла толпа. Толпа, укрывшая Ядринцева, была страшна Ушацу. Москва была страшна. Россия страшна и ненавистна. Спасаясь от ненавистной России, Ушац, «двойной агент», искал спасения у полковника Всеволода Петровича Морковина.

Конспиративная квартира в Свиблово была всё так же уныла, но вместо кладбищенской розочки в вазочке стоял сочный алый георгин, подобный тем, что продавались у Центрального рынка. Появление георгина породило в Ушаца цепную реакцию страхов и подозрений. Полковник Морковин побывал у Центрального рынка, встречался с Ядринцевым, и теперь Ядринцев и полковник были заодно.

– Соскучился без вас, Леонид Семёнович, – полковник, посмеиваясь, усаживал Ушаца, и тот не знал, был ли смешок полковника дружелюбным, или в нём таилось зловещее издевательство. – Мне вас не хватало, Леонид Семёнович.

– Мы сроднились, Всеволод Петрович. – Это могло показаться ответным издевательством или искренним признанием. – Мне нелегко даётся разлука с вами.

– Я волновался за вас, Леонид Семёнович, – в словах полковника звучала искренняя тревога, и Ушац, чуткий ко всякой лжи, понял, что его опасения по поводу георгина и Центрального рынка напрасны, всплеск измученного воображения. – Вы были среди врагов. Но я знал, что вы живы-здоровы. Ваше представление в Чернобыле великолепно. Но трехглавый шестирукий Пушкин это все-таки чересчур. Не всякое русское сердце выдержит такое, – Морковин прижал ладонь к груди и закрыл глаза, показывая, как тяжело ему далось зрелище чернобыльского погребения.

– Но вы приказали мне приблизиться к Наседкину. Не было иного способа. Теперь я близок к нему, как никто. К тому же у меня теперь прекрасные отношения с Правительством в изгнании.

– Отличная работа, Леонид Семёнович. Чернобыльская чертовщина – неизбежные издержки работы.

– С вами приятно иметь дело, Всеволод Петрович, – с лёгким высокомерием заметил Ущац.

– Остаётся надеяться, что скоро Правительство в изгнании предстанет перед судом. И тогда вам, Леонид Семёнович, предстоит оформить судебный процесс в духе «эстетики магического конструктивизма».

– Прекрасно, что в нашей разведке есть такие тонкие эстеты, как вы, Всеволод Петрович.

Ушац смотрел на простецкое домашнее лицо Морковина с рыхлым носом и чёрной крупой на лбу и не верил, что этот стареющий мямля являлся ему в облике голливудской звезды, с внешностью английского аристократа, вхожего в Виндзорский дворец.

Красный георгин на столе пламенел, дышал, думал, прозревал, заглядывал в душу Ушацу, в его ум, память. Изобличал Ушаца, «двойного агента». Знал о зверствах в Андрееве, об избиении Ядринцева, о секретном задании Наседкина, о том религиозном обожании, что испытывал Ушац к Наседкину, к его чёрным кудрям, серебряному лику, ветру в огромных огненных крыльях, к «ветру истории».

«Я ветер истории! Я ветер!» – повторял Ушац неслышно, глядя на алые лепестки георгина, страшась разоблачения.

– Ветер, – прошептал он.

– Разве? – изумился Коровин, поглядев в окно. – Мне казалось, тихо и солнечно.

– Я пришёл говорить не о погоде, – упреждал своё разоблачение Ушац, – мне не до светских пустяков. Вы можете там, на приёмах в Виндзорском замке, говорить о погоде. Здесь же речь о судьбе государства Российского! – Ушац строго укорял соратника в легкомыслии.

– Конечно, конечно! – испугался Морковин. – Я не хотел о пустяках. Хотя погода прекрасная. Люблю конец лета. Эти георгины – прощальный цветок лета.

– Наседкин сказал, что готовится заговор. Ну, я не знаю, какой. Всяко бывало, Вы знаете. Такова русская история. Ветер русской истории. Не думайте, что я столь наивен, что отождествляю себя с ветром русской истории. Впрочем, как знать. Наседкин просил организовать ему встречу с Пилевским. Ну, где-нибудь, не в Москве, не в Киеве. Хотя есть прелестный ресторанчик на берегу Днепра. Солнце, разлив, и эти два истукана с проводками в затылках. Но не об этом. Где-нибудь, в нейтральной стране, ну хоть в Катаре. Обсудить положение дел. Положение русских дел. Взбодрить оппозицию. Она не дремлет, нет. Она очень сильна. Повсюду, и в Кремле, за правым плечом Президента, и за левым. Пусть посмотрит направо и увидит врага. Посмотрит налево и увидит врага. Посмотрит в небо и не найдёт Бога. Посмотрит в землю и увидит свою могилу. Но это образ, не более. Это метафора. Вы верите в силу метафоры, Всеволод Петрович? Чувствуете «ветер истории»?

– Да, да, чувствую, Леонид Семёнович. Вы настоящий разведчик. Жертвуете малым, чтобы снискать большое. Обсудим встречу Наседкина и Пилевского.

Глава пятьдесят шестая

Рем Аркадьевич Пилевский встретил Ушаца с лицом, пропущенным через мясорубку. Это был фарш. Глаза разного цвета и размера моргали среди месива раздавленных губ, сплющенного носа, раздробленного подбородка. Эти разрушения в Реме Аркадьевиче Пилевском произвёл страх. Он же сказался на числе купидонов, увеличив их выводок вдвое. Они щебетали, мелькали крылышками, вертели голыми попками. Егор Тимурович Гайдар с портрета работы художника Фавиана смотрел на небесных пташек жадными глазами кота.

– Вы с ума сошли! – зло шипел Пилевский. – Как вы смели явиться? Я под домашним арестом!

– Что случилось, Рем Аркадьевич? На вас лица нет! – лица действительно не было, а был фарш, напоминающий собачий корм.

– И вы спрашиваете? Вы подставили меня с этими проклятыми парапланами. С вашим «заветным русским зерном». Ни один из этих кобельков не долетел до Василия Блаженного, а меня арестовали той же ночью. Вы на меня донесли?

– Побойтесь Бога, Рем Аркадьевич! – Ушац оглянулся на портрет Гайдара, как на икону, перед которой невозможно лгать. – Я из Лосиного острова уехал в аэропорт, улетел в Стамбул. Я ничего не знал