Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Огни летели с разных сторон, и он не знал, где свои огни, где чужие. Огни тянулись с земли, уходили во тьму и, невидимые, встречались высоко над землёй. Он знал, что случилось чудесное избавление, и он должен уходить, убредать, уползать, пока его ни схватили. Куда? Где свои? Где чужие? Он решил идти в сторону, откуда не летели огни, не мерцали красные вспышки.

Он ковылял по траве. Земля была темнее неба. Удалялся неясно черневший посёлок. Грохот стихал, белые, как кувшины с молоком, огни пропали. Он шёл луговиной, спотыкаясь о кочки, перепутав стороны, откуда излетали огни. Боялся вновь оказаться в плену.

Он услышал звук, похожий на тихий смех. Ручей звенел, шелестел, чуть мерцал, отражая небо. Ядринцев черпал из ручья, жадно пил. Ему не хватало воды из пригоршни. Он лег, приник губами к воде и пил прямо из ручья, как зверь на водопое, ненасытно, сладко. Не напившись, лёг в ручей, в холодный, омывший его поток. Вода полоскала его одежду, смывала кровь, пот, плевки врагов. Вода смывала с него копоть пушечных выстрелов, кровь убитого им солдата, побои, ожоги. Вода целила его. В нём сращивались переломы, вправлялись вывихи, опадали опухоли. Эта была «живая» и «мёртвая» вода. Он хотел превратиться в воду, влиться в реку, стать мировой водой, о которой говорила Ирина. Слиться с ней, стать с ней единым, одним ручьём, чтобы лежать в ночи, слушая тихий смех воды.

Он вышел из ручья, разделся, выжал рубаху, штаны, вылил воду из башмаков. Свернул всё в кулёк и пошёл голый. Он шёл голый, неся мокрую одежду, и над ним горели звёзды. Низко, белые, пылающие. Выше, голубые, зелёные, розовые. Столь удалённые, что казались жемчужной пыльцой. Над ним горели цветники, дышали божественные сады. Звёзды касались его лучами, оставляли на плечах и спине неслышную татуировку. На его теле была карта звёздного неба. Медведицы, Кассиопея, Созвездие рыб. Он шёл, голый, подняв лицо к звёздам, слышал, как опадает на него с небес невесомая роса. Там, в сверканиях, из бесконечных высей смотрело на него любящее лицо. Тот, кто смотрел на него из небес, знал о нём, любил, не оставлял, провёл по мукам и избавил от них. И теперь взирает огромными мерцающими очами. Ядринцев чувствовал над собой божественную обитель. Видел не глазами, а сердцем, обитавшего там Бога. Не просил ни о чём, ни о чём не молил, а только любил и славил. Благодарил за то, что Он есть, видит его. Знает, что среди миллиардов миров, бессчётных галактик, по холодной траве идёт голый человек и славит Его. Ядринцев был без сил. Он больше не нуждался в силах, чтобы бороться и выстоять. Он поручал себя Богу. Набрёл на ворох скошенной засохшей травы, опустился и заснул, оставляя голое тело звёздам, которые искусно наносили узор. Он был картой звёздного неба, и на этой карте были ещё ненайденные созвездия.

Он проснулся от холода. Был сумрак. Стояла тяжёлая синяя заря. Трава под зарёй была стальная, синяя. Он осмотрел свои руки, ноги, живот. Повсюду темнели ссадины. Запястье, сточенное наручником, кровоточило. Одежда оставалась мокрой, и он, голый, неся кулек, шёл на зарю. В синей тяжёлой заре, из её глубины, появилось голубое свечение. Небо становилось лазурным. Сумрак убегал, тени от трав шевелились, и казалось, по полю убегает множество тёмных зверьков. В заре протянулись жёлтые нити. Ядринцев шёл по полю, роса начинала блестеть, кочки отбрасывали тени, и он шагал, стараясь не наступить на колючки.

Он увидел лежащего человека. Лёг, ждал, что его окликнут, готовился бежать, отбиваться. Жёлтая заря освещала лежащего человека. Рядом с ним лежала его тень. Человек не двигался. По тому, как были вытянуты вперёд его руки и вывернута нога, Ядринцев понял, что человек мёртв. Он поднялся, ступая босыми ногами, подошёл. Это был солдат в каске. От носа на щеке лежала тень. На рукаве виднелся трёхцветный шеврон. Лицо распухло, ремешок каски въелся в раздутый подбородок. Пахло трупом. Солдат лежал на лугу не первый день. Ядринцев видел, куда в падении устремил руки солдат. Там был тот, кто убил солдата. Теряясь в траве, лежал автомат. Ствол отражал зарю, казался латунным. Ядринцев всматривался туда, откуда прилетела к солдату смерть. Увидел другого лежащего. Подошёл. Это был солдат без каски, лицом вниз, вцепился сжатыми пальцами в траву. Казалось, полз, уже после смерти, старался доползти до другого солдата. Спина убитого была толстой, рубаха набухла. Виднелся двуцветный шеврон с трезубцем. В стороне лежал автомат с латунным стволом. Пахло трупом.

Заря покраснела, в ней струились золотые волокна, свет прибывал. Трава сверкала. Два мертвеца лежали, протянув друг к другу руки, словно хотели доползти и обняться, то ли в смертельной схватке, то ли в братской любви. Ядринцев стоял среди огромного сверкавшего поля. Солнце вставало. Блестели в траве автоматы, горели шевроны. Ядринцеву казалось, что солнце поднялось для того, чтобы он увидел убитых, не прибранных с поля солдат. Солнце предъявляло улику. Но он был не судья, он был подсудимый. Впереди его ожидает суд, где его спросят об этом утреннем поле, о шевронах на убитых солдатах, о шкафе, о трёх погибших танкистах, о разрушенном танке. И он должен говорить правду, одну только правду, которую он не знал.

Он уходил по полю. Оделся, одежда высыхала на нём. Хотелось есть. Он не ел несколько дней. Среди физических мук и душевных потрясений он не чувствовал голода. Теперь хотелось есть. Он искал в траве ягоды, сорвал и надкусил зеленую горошину, но она оказалась горькой, и он выплёвывал горечь.

За полем тянулась лесопосадка, ещё дальше посёлок, снова поле и лесополоса. Он не знал, куда идти, где свои. Лёг на траву, отдыхал, один, среди травяных пространств. Услышал стрекот кузнечика, милый звук, из детства, когда лежал на опушке среди тенистых берёз, и в тёплой траве без умолку, нежно, сладостно пел кузнечик.

Стрекот усилился. В нём появилось злое жужжание. Мелькнула на солнце тень. Метнулась в сторону, вернулась. Над ним повис квадрокоптер, узкое чёрное тельце, четыре мохнатые лапки, крохотные вихри винтов. Дрон висел, чутко вздрагивал. Ядринцев видел слабое мерцание, искру солнца, груз под брюшком дрона, похожий на спичечный коробок. Дрон висел над ним, нацелив глазок, держал в лапках взрывчатку, готов был разжать лапки. Чёрный коробок станет падать, и всё померкнет в коротком взрыве. Дрон висел, словно отдыхал. Он летал над полем, в поисках добычи, нашёл и отдыхал, зная, что она не уйдёт. Раздумывал, как