Милый танк - Александр Андреевич Проханов

продырявленным корпусом, в копоти, рыжей окалине, окружённый чёрными кляксами. В нём была красота истребления, уродство изувеченного совершенства. Ушац восхищённо смотрел на убитый танк. От танка исходил запах гари, жжённой резины. Так пах труп машины. Мощь танка столкнулась с другой мощью. Уродство танка было отпечатком их столкновения.

– Русский танк. Дурной. Прорвался без прикрытия. Напоролся на «Джавелин», – полковник смотрел на машину противника без враждебности. Вид уничтоженного врага был приятен, но не вызывал ликования.

– А что экипаж? – Ушац тронул тёплый лепесток брони.

– Покинул машину. Его добили.

Ушац рассматривал изуродованный танк и вдруг вспомнил презентацию «милого танка», бересту, солому, шишки, и танец Ирины в синих шелках, и тот вечер в музее, когда началась его мука, и унижение, и отвращение к себе, и безнадёжное вымаливание прежних дней, прежней любви, прежнего благоденствия.

– Мерзавец! – Ушац ударил танк ногой. – Мерзавец! Мерзавец!

– Он нам больше не страшен, – офицера удивило бешенство Ушаца.

Они шли по улице мимо палисадников с золотыми шарами. На дороге, вонзив в землю пушку, косо стояла танковая башня.

– Это что? – Ушац осторожно тронул башню.

– При встрече с американскими «джавелинами» русские танки снимают шляпы, – засмеялся офицер. Ушац оценил шутку. У полковника был явно не военный юмор. Офицер был из разведки и, быть может, не украинской.

Два пепелища по разные стороны улицы чернели среди цветников и садов.

– Пожары? – Ушац обходил обугленные доски.

– Здесь добили русских танкистов, – офицер хотел выпрямить сломанный стебель золотого шара, но стебель снова согнулся.

Они обошли пепелище. Сад уцелел. Под яблонями лежали синие тени. На тенях горели опавшие яблоки, – розовые, золотые, красные. Ушац поднял яблоко, откусил.

– Сладкое! Попробуйте!

– Под этой яблоней прятался русский офицер. Не совсем обычный. Я с ним возился, но так и не понял, кто он. Хочу отправить в контрразведку.

– А он ещё здесь?

– В управе, под стражей.

– Можно взглянуть? – Ушац не знал, зачем ему пленный русский. Как он использует его в предстоящем действе. Но фантазия его просыпалась. Иллюзия зарождалась. Метафора созревала.

– Можно взглянуть на пленного?

– Ради бога.

Ушац поджидал пленного в кабинете, прежде принадлежавшем главе управы. На столе стояли два телефона с обрезанными шнурами. Настольная лампа с абажуром из разноцветных стекол. От них на столе лежали цветные зайчики солнца. Над головой на стене бледнело прямоугольное пятно от портрета, унесённого в бегстве. Ушац помещал руку в зайчики солнца. Его забавляли пальцы разных цветов на одной пятерне – красные, голубые, зелёные.

Вошел полковник Лизун.

– Заводить, Леонид Семёнович?

– Заводите.

Солдат впихнул в кабинет человека со связанными за спиной руками. Голова человека упала на грудь. Одежда была грязная, порванная. Сквозь дыру на рубахе выступало круглое голое плечо с напряжёнными сухожилиями.

– Вас оставить? – спросил полковник.

– Оставьте, – Ушац смотрел на жилы плеча и думал, что такое вывернутое плечо бывает у снятого с дыбы.

Офицер выдвинул на середину комнаты стул, пихнул на него человека и вышел. Ушац смотрел на пленного. Играл пальцами с зайчиками света и думал, что в предстоящем действе на пленного наведут разноцветные прожектора, и он станет менять цвет, – красный, зелёный, синий, как попугай.

Пленный медленно, трудно поднял голову. Путаные волосы лезли в глаза. Щёки казались серыми вмятинами. Разбитые губы беззвучно чмокали, ловили воздух. Подняв голову, он совершил непосильное и теперь задыхался. Ушац всматривался, пугался, снова всматривался. Волосы, седые от пыли. Щетина на впалых щеках. Рот по-рыбьи открывается при вздохах. Встреча была невозможна, невероятна, если бы не была устроена с умыслом. Тот, кто устроил встречу, мог быть офицер разведки. Или демиург Артур Витальевич Наседкин. Но мог быть и скорее всего им был, непостижимый в своих замыслах режиссёр. Он разыгрывал невероятное действо и поместил Ушаца в свою иллюзию, в свою метафору, в свой непостижимый спектакль.

– Ядринцев, ты?

– Ушац?

– Как ты здесь оказался?

– А ты?

– Я по делу. Меня пригласили. Я консультирую.

– Врагов консультируешь?

– Ну, ты же знаешь, армия – грубая сила. Они тупые. Только стрелять. Есть другие, тонкие средства. Ну, мы с тобой знаем.

– Ты консультируешь врагов?

– Ну, ты же знаешь, существует дизайн, искусство. Война – это дизайн.

– Приехал устраивать красочные казни? Праздник казней? Приехал меня казнить? Как ты обставишь мою казнь? Дашь в руки букет цветов? Застелешь шёлком и бархатом эшафот? Позолотишь топорище? Позовёшь детишек смотреть на казнь?

– Ну, что ты, Ваня. Откуда такая злость? Давай поговорим, – Ушац подумал, что Ядринцев придумал себе красочную казнь, и нужно исполнить волю казнимого.

– Не стану с тобой говорить. Мерзкий трупный червяк. Презираю!

Ядринцев крутанул плечом. Порванные связки оглушили болью. Он сидел, оскалив зубы, ждал, когда боль из плеча разольётся по телу, и в плече её станет меньше.

– Ну, Ваня, ну подожди сердиться. Ведь это чудо – наша встреча. Скорее две пули столкнутся. Но мы и есть две пули. Разного калибра. Ты больше, я меньше, от мелкашки. Мы – пули Господа Бога. Он нами пальнул и столкнул. Наша встреча, Ваня, устроена Богом. Она угодна Богу. Мы угоды Богу, Ваня. Мы богоугодники! – в Ушаце сочилась тихая сладость. Он не давал ей превратиться в ликование. Ненависть к Ядринцеву, ночные помышления убить, все виды мучений, которые он для него изыскивал, теперь оказались возможны. Он дорожил сладостью возможного, смаковал, хотел продлить сладость.

– Наша встреча под присмотром, Ваня. Не под присмотром этого слащавого офицера. Он тебя бил, Ваня? Эта скотина била тебя? Но мы под присмотром Господа Бога. Господь ждёт, что мы ему скажем. Что скажем друг другу. Можем задать любой вопрос Богу. О сотворении мира. Тебя мучает вопрос о сотворении мира? Любого русского интеллигента мучает вопрос сотворения мира. Ни напрасно ли мир сотворён? И сотворён ли он? Или ему ещё предстоит сотвориться? – Ушац пускался в разглагольствования, мучая ими Ядринцева. Тот ждал издевательств, побоев, смерти. Но всё откладывалось. Вместо этого разговор двух интеллектуалов, единомышленников, дороживших возможностью бескорыстного общения. Пусть тешит себя обманом. Тем страшнее будет правда.

– Знаешь, Ваня, меня всегда мучил вопрос. Как Бог, этот абсолют, это Ничто, без цвета, без запаха, без размера, без движения, как это абсолютное Ничто произвело Всё. И цветы, и звезды, и Моисея, и маршала Жукова, и Фермопилы, и «Я помню чудное мгновение», и нашу встречу. Нашу встречу, Ваня, произвёл абсолют точно так же, как он произвёл звёзды, Большую и Малую Медведицу. Мы с тобой две Медведицы, Ваня. Ты Большая, я Малая. Что скажешь?

Ядринцев отвернулся. Его взгляд был мучительный. Если бы руки не были связаны, он бы заткнул себе уши. Ушац знал это тоскливое выражение глаз. Он видел