Милый танк - Александр Андреевич Проханов

лица земли отвратительные мутанты, наводнявшие скверной жизнь народов! – Ушац махнул оркестру. Взлетели смычки, ахнули трубы. Вязкий липкий, как смола, полился погребальный марш. По усыпанной гравием дороге, в сторону возводимого саркофага, вдоль трибуны с министрами, мимо заворожённых гостей двинулись мутанты. Трёхглавый шестирукий Пушкин. На каждой голове чёрный цилиндр. В каждой руке гусиное перо. Головы кусались, плевались. Перья ковырялись в зубах. Одна нога Пушкина в сверкающей штиблете пританцовывала, другая, босая, с синими ногтями, волочилась. За Пушкиным выступал Лев Толстой с кабаньим щетинистым туловом, на раздвоенных копытах. В бороде пух от перины, остервенелые лютые глаза. Он грыз репу, сплёвывал, огрызок репы упал на дорогу. Следом шествовал Гоголь. Он был страус с голыми трёхпалыми лапами. Из напряжённой гузки свисал испачканный плюмаж. На тонкой пупырчатой шее смеялась маленькая голова с маслеными хитрыми глазками. Все трое прошествовали и скрылись под чёрным колпаком саркофага.

Ушац был создатель мутантов. Он вырастил их в пробирке своей фантазии.

Их появление способствовало убыванию России. Ушац чувствовал убывание России. Её становилось всё меньше. Мелели семьи, полнились больницы, иссушались реки, желтели травы, умолкали птицы. По мере того, как Россия убывала, он прибывал. Ушац чувствовал своё прибывание. Крепли мускулы, ширилось дыхание, жарко набухал пах, мозг рождал изумительные химеры. Россия, исчезая, перетекала в него. Он становился Россией, её реками, монастырями, поэмами. Он становился шестой частью суши. Его могущество прирастало Сибирью.

За русскими литераторами следовали русские полководцы. Александр Суворов скакал на задних лапках, как тушканчик. На голове курчавился хохолок. Каждый прыжок сопровождался жалобным писком. Михаил Кутузов был замотан в мокрую простынь, из которой торчали обрубки рук, и хлюпало, капало. Георгий Жуков был чёрным жуком, совался в разные стороны в поисках коровьей лепёшки.

России становилось меньше. Народ зверел и искал топоры, чтобы рубиться. Падали в реку мосты, рушились самолёты. Женщины рождали уродов. На экранах толпились маньяки. Матери выбрасывали детей на помойки. Дети сыпали отраву родителям.

Ушац чувствовал, как ему становится вольнее и радостней. Его плоть обновлялась свежими клетками. Он был готов размножаться, плодиться, заселять землю себе подобными, строить дворцы и храмы, писать поэмы и оперы. Всё, что мучило его и терзало, теперь отступало. Исчезала помеха, мешавшая ему жить и дышать. Исчезала Россия. Открывалась восхитительная стерильная пустота, наступало чудесное очищение.

За полководцами шли русские святые и праведники. Одни несли на себе гробы, в которых сами лежали. Другие утешали плоть с келейницами. Третьи целовались с послушниками. Святые снимали с голов нимбы и катили по дороге колёсами. Шёл праведник, с ног до головы поросший опятами. Ковылял телеграфный столб, и на нём в аистовом гнезде притулился столпник. Постники ели свинину, молчальники истошно кричали, скрытники шли нагишом. Среди них бежала волчица, и на ней задом наперед сидела румяная монахиня, била в мохнатые бока голыми пятками.

Мутанты удалялись к саркофагу и скрывались под сводами, где дышало ядовитое пекло.

– Господа, – Ушац сорвал с головы жёлтую шляпу, метнул её в воздух, – Русское правительство в изгнании открывает своё заседание во дни, когда над великим и страшным мертвецом, коим является Россия, смыкается крышка смерти, откуда нет возврата, – Ушац возгласил это в момент, когда последняя секция саркофага тронулась по рельсам к станции, управляемая множеством приборов, датчиков, измерителей, исключающих искривление конструкции.

– Господа, поздравляю с наступлением новой эпохи! – Ушац отступил, давая место премьер-министру. Им оказался чиновник Петербургской мэрии Сладкой, участник шаловливой вечеринки на «Авроре». Белое, как сливочное масло, лицо. Похожая на аппетитную котлетку бородка. Сочные губы, начинавшие краснеть во время поминальных речей. Сейчас эти губы имели цвет клубничного варенья. В белом комбинезоне, в белой шапочке, с респиратором на груди, Сладкой говорил, как власть имущий.

– Мой первый указ будет о раздроблении России на двести микроскопических государств. У каждого государства будет свой президент или царь, или хан, или шейх. Будет своя армия, вооруженная холодным оружием. Министерство иностранных дел откроет у себя тысячу новых посольств. Языком межгосударственного общения станет язык, на котором изъяснялось исчезнувшее племя «чудь белоглазая». Лингвистам удалось восстановить этот язык. В нём почти нет согласных звуков, и на нём хорошо поётся, – Сладкой издал долгое завывание, похожее на брачный зов оленя. Весь кабинет вторил ему.

Ушац был исполнен величия. Он совершал деяние, непосильное предшественникам. Убирал Россию из истории, исправлял оплошность ордынских ханов, не спаливших дотла русские города и посады.

Делал заявление министр экономики Лютиков, совладелец петербургского порта. Его коричневое, обтянутое вязкой кожей лицо напоминало чурчхелу. Хотелось ущипнуть тягучую щёку и в застывшей патоке обнаружить орех.

– Вернёмся в Россию и займёмся переименованием русских рек, озёр, горных хребтов. Переименуем Волгу, Лену, Обь, Енисей. Переименуем Байкал, озеро Ильмень, Ладожское и Онежское. Новые названия станем черпать из меню ресторана «Ваниль». Этим мы оторвём сознание русских от идеи пространства, которая питает русский имперский инстинкт. Переименуем Урал, Кавказ, Алтай. Прекрасные названия найдём в меню ресторана «Эрвин». Русский имперский дух станет плутать среди незнакомых ландшафтов и найдёт пристанище на Воробьёвых горах, название которых не станем менять.

Стальная секция продолжала движение к саркофагу. Множество колёс медленно катило по рельсам. Лазерный луч следил за осями симметрии. Мощные моторы исправляли малейшие перекосы. Ушац чувствовал своё величие, чувствовал, как невидимые письмена вписывают его имя в историю. Судьба даровала ему величие, в котором отказала предтечам. Отказала смехотворным немецким рыцарям, нацепившим на головы жестяные вёдра с прорезями. Их поглотила промоина русской истории, и они ушли под лёд. Ушац не уйдёт под лёд. Счастливый конькобежец, он скользит по льду русской истории, и коньки вызванивают его искрящееся имя.

Выступал министр финансов банкир Григорян. Из-под белой шапочки выбивались мелкие овечьи кудряшки. Нижняя губа мягко отвисла, как у овцы. Большие ноздри влажно дышали. Глаза были зелёные, овечьи, с чёрточками зрачков.

– Мой коллега Лютиков говорил о переименовании имперского пространства. Но русская империя расширяется не только горизонтально, но и вертикально. Необходимо сломать русскую вертикаль. Необходимо разрушить все алтари, откуда русская вера стремится в небеса и питает империю. Неудачной была недавняя попытка разрушить храм Василия Блаженного. Но как только мы вернёмся в Россию, эта неудача будет исправлена. Мы разрушим храм Покрова на Нерли, Спас-Нередицу, Ферапонтов монастырь и непременно храм в Херсонесе, и непременно Мамаев курган, и Саур-Могилу, и обязательно Крымский мост, соединяющий Россию с Русским чудом. Уже подготовлены знатоки русской архитектуры. Они включены в подразделения украинских сапёрных войск. Мы печатаем карты с обозначением русских святынь и раздаём летчикам Ф-16.

Кровельная секция медленно катила по рельсам. Стыковку обеспечивали приборы, управляющие стыковкой космических челноков. Скоро секция достигнет станции, сомкнётся с