Милый танк - Александр Андреевич Проханов

– Крайний раз тебе говорю!

Он не успел вернуться к танкам. Его перехватил офицер и повёл в штаб батальона, уже в темноте, мимо молчаливых домов. Вспыхивали фонарики, луч пробегал и гас. Звучал неразличимый говор. Редко ухала артиллерия.

Штаб помещался в конторе местного предприятия. Чёрный остов предприятия, похожий на огромную железную коробку, заметил Ядринцев при въезде в посёлок. У входа в штаб темнел бэтээр, в люке краснел огонек сигареты. На крыльце, едва различимый, стоял автоматчик в каске. Слышалась работа дизеля. В помещении тускло горел свет. Навстречу Ядринцеву, тесня его плечами, прошла группа офицеров. Командир батальона принял его в просторной конторской комнате с длинным столом и множеством обшарпанных стульев. Здесь неведомый руководитель проводил планёрки и совещания. Стулья были сдвинуты, на них недавно сидели те, кого Ядринцев встретил в коридоре.

Командир батальона поднялся и протянул длинную руку с пробежавшей волной мускулов. Волна завершилась сильным, до боли, пожатием.

– Командир батальона, майор Кислов.

Майор был высок, черняв, с цыганскими лиловыми глазами. Из расстёгнутого ворота поднималась высокая, с жилами, шея. Шея дрожала, казалось, в горле майора бурлит, ему трудно дышать. Это бурлило недавнее совещание, где ставилась боевая задача.

– Мне доложили, что вы с завода, из военной комиссии. Исследуете данный образец танка в боевой обстановке. Я правильно понял?

Приказ командующего округом продолжал сопутствовать Ядринцеву, слабея в силе и теряя в содержании.

– Так точно, – ответил Ядринцев, придерживаясь военной лексики. Не знал, как вразумительно объяснить своё появление на фронте, если и себе не мог объяснить. – Данный образец танка, – он хотел казаться человеком, знающим язык военных докладов, – так точно, данный образец.

Под потолком горела лампа. Дизель работал неровно, случались перебои, и казалось, по лицу майора пробегает раздражение. На столе была расстелена карта. Разноцветные линии шоссейных и железных дорог, рыжие кубики посёлков, синяя река, зелёные лесопосадки. Лампа в потолке дёргалась, и дороги шевелились, путались, кубики посёлков сдвигались, лесополосы пересекались под разными углами.

На карте стояла пепельница в виде бронзовой ладони, просящей подаяние. Вместо монет её прижигали сигаретами, ладонь была серая от пепла. У стены стоял автомат.

– Сейчас вопрос не в конструкции танка, а в тактике его применения, – лицо майора дрожало от раздражения. Ядринцеву казалось, что раздражение вызвано его появлением, – Чему нас учили, уже не работает. Не будет танковых сражений, как на Курской дуге. Не будет танковых прорывов. Танк работает в одиночку, с закрытых позиций. Не понимаешь этого, теряешь танки. Кого я подменил, тот в прошлом месяце два танка сжёг. А задачу не выполнил.

– Но он учёл опыт?

– Не успел. Погиб. Теперь я опыт учитываю.

Ядринцев, всё с той же мучительной, больной надеждой, подумал, что сидящий перед ним майор и есть тот стихотворец, что отсылал ему ночные стихи, не умел их записать среди орудийных громов, мигающей лампы, бронзовой, истыканной окурками длани. И можно, не боясь показаться нелепым, рассказать о чудесной опере, которая преобразила конструкцию танка, сделала танк и его экипаж бессмертными. Цыганские глаза майора дрожали от перебоев дизеля. С красными сосудиками от бессонниц, они так же дрожали, когда в накуренной комнате, втыкая в пепельницу окурок, он писал стих.

«В святом соборе Златодева. Войду и припаду к стопам. И выпью в завершенье дела Победы пламенный стакан».

– Как погибли танки? – Ядринцев не мог объяснить майору, по какой прихоти, по чьему наущению оказался на фронте без автомата, без каски, без умения водить танк. Это появление было нелепо, безнравственно, было больным капризом. Надо уезжать, чтобы не быть бременем и обузой для воюющих, гибнущих людей. – Как сгорели танки?

– Первый пошёл без прикрытия пехоты. Напоролся на Джавелин. Ему сбило гусеницу, стал крутиться, его добили HIMARS’ом.

– А экипаж? – названия чужого оружия больно звенели в ушах.

– Погиб.

– А второй танк? – болезненно выпытывал Ядринцев.

– Шёл по открытой местности, как на параде. Его сверху накрыл «Байрактар». А потом добили из самоходки. На параде не было дронов. Думаю, из тех танков, которые шли на параде, ни одного не осталось.

– А экипаж?

– Погиб.

Лампа под потолком мигала, дороги путались и сплетались, посёлки меняли места. Среди путаницы дорог, перерытых окопами селений, в полях стояли подбитые танки с опавшими пушками, с дырами в обожженных бортах.

– Какая обстановка на вашем участке? – Ядринцев смотрел на карту с чёрными, нарисованными фломастером, кругами и красными стрелками.

– Ведём бои за Корнеевку. То у нас, то у хохлов. Теперь пришло пополнение, ваши два танка. Начнём выбивать, – Майор осторожно, двумя пальцами, повёл по карте линию, словно протягивал нить. Этой нитью была линия фронта.

– Чем важна Корнеевка? – Ядринцев старался найти на карте подбитые танки.

– От неё прямая дорога на Славинск. Оттуда на запад стратегическая трасса на Киев. Возьмём Корнеевку, возьмём Киев.

Ядринцеву показалось, что усталый майор ободряет себя.

– Где Корнеевка, а где Киев?

– Я сегодня сказал моим ротным: «Вы ведёте бои не за Корнеевку, а за Крещатик. Оседлаете трассу, считайте, вы уже на Крещатике».

Ядринцев подумал, что полководческое красноречие майора избыточно и заимствовано из эпох наполеоновских войн. Майор двумя пальцами бережно провёл линию от одного угла карты к другому, продёргивал нить. Он был вышивальщик, разукрасивший карту разноцветным шитьём. Среди шитья, неразличимые, стояли обгорелые танки.

– У меня есть другая карта, – майор провёл рукой, будто стелил поверх лежащей карты другую. – Вожу с собой карту Киева. Я её изучил досконально. Пометил Софию, Лавру, Владимирский собор, Владимирскую горку. Все подходы, все перекрёстки. Будем брать Киев, достану карту. В школе хотел стать историком, а стал военным. Хотя я и есть историк, только в звании майора, – комбат усмехнулся. Усмешка при мигающей лампе показалась нервной конвульсией. Ядринцев представил, как майор, в замызганном камуфляже, отложил автомат у входа в Софию Киевскую, пал на колени пред золотой Богородицей. Златодева воздела руки, обняла майора. И так зримо, правдиво падал ниц майор, такими дивными были длани золотой Богородицы, так просияла утыканная окурками пепельница, превратилась в золотую длань, что Ядринцев узнал в майоре поэта. Ядринцев торопился, путался, боялся, что его остановят.

– Да, да, история! Я увлекался историей. Иконы, летописи, манускрипты. Копал курганы, ржавые кости, медные ожерелья. Князья, цари, вожди. Стрельцы на плахах, Бородино, Первая конная. Любил, обожал историю, но был созерцатель, был вне истории. Стоял на берегу истории, а она текла мимо. То февральское утро, «утро туманное, утро седое». Голос из тьмы. «Я отдал приказ начать специальную военную операцию». Удар, толчок! Меня толкнуло с обрыва, и