Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

больше не скрыться ему за тысячи вёрст от Кремля – ни в какую иную Мексику и ни в какую иную Алма-Ату, – чтобы вдали от начальства и цензоров чуть ослабить ошейник государственного заказа. И никогда больше не остаться наедине с картиной – чтобы сделать своё.

Время гоняться за секретами искусства вышло. Времени этого осталось всего-то чуть – ровно столько, чтобы сделать ещё одну картину. Пусть формулами власти над зрителем бредят гордецы, а Эйзену бы сделать одну – только одну, ради всего святого! – но хорошую вещь.

Он снимет не про Ивана Четвёртого, не про историческое лицо с его характером и деяниями, а про Единодержца – про всех королей, и падишахов, и фараонов, и императоров, кто поднимался на престол в сиянии надежд, а сходил деспотом и тираном с окровавленными руками и почернелой душой, ибо такова участь каждого облечённого абсолютной властью.

Он сделает фильм не о царской власти, а о Власти как таковой – которая самому правителю мнится свободой, а оборачивается кандалами; которая манит приближённых к трону и губит их до единого; которая завораживает народ, но несёт ему только горе, – о единой формуле Власти, что оставляет в минусе и вычитает из жизни всех причастных.

Ещё он понял, что страдает за Ивана – впервые в жизни страдает по-настоящему за своего героя, пусть и кровавого, и бесчеловечного, и с дьявольской печатью. Потому как невозможно рассказать о ком-то, не сочувствуя. Сочувствие – условие творчества.

Сострадание это передастся и зрителю. Только так и нужно создавать персонажа – через его пороки, ошибки и муки. Такого Ивана – грешного, отчаянного – полюбят, поймут и простят. Не куклу и не икону, как Невского, а раздираемую страстями мятущуюся душу.

Осознавал, конечно, что пахнут его замыслы опасно – такое могут не выпустить на экраны. Но неужели же в Советской стране – самой счастливой и справедливой стране, объявившей самодержавие вне закона, – неужели же здесь невозможно обличать пороки монархической власти? Пусть и отдавая должное одному из монархов, и вполне демонстрируя его гений, но – обличать саму власть?..

И всё равно – он соберёт этот фильм из всей своей жизни: из детских воспоминаний о властном отце в Риге и юношеских страданий, о властном учителе Мейере; из откровений о себе самом – то всемогущем режиссёре и повелителе «важнейшего искусства», то жалком истерике на грани срыва; из всех монархов и правителей, виденных за жизнь, – от датской королевы в Копенгагене и до Сталина в Кремле. Ничего Эйзен уже не оставит про запас, ничего не пожалеет и не утаит – всё кинет в этот последний костёр.

Замыслы его можно воплотить и внутри сценария, отправленного Жданову. Либретто – всего-то оболочка из реплик, наполнить которую можно любым содержанием. Главное в кино – образ, а не слово.

А Жданову, как выяснилось, «дневной» сценарий понравился. А после – понравился и самому Сталину: «т. Эйзенштейн справился с задачей». Предстояло ещё пройти формальных цензоров и бюджетную комиссию, но Эйзену уже скомандовали на ушко: Вперёд, режиссёр! «Иван Грозный» отныне – главный и чуть ли не единственный проект студии. Дайте-ка жару!

И Эйзен, только что вернувшийся из санатория помолодевшим и на удивление вдохновенным, этого самого жару дал.

Фильм надо было собрать, как головоломку, не только из собственного опыта и памяти, но и физически – из людей, реквизита, техники, наконец. У Эйзена не было пока ничего – ни артистов, ни костюмов, ни декораций, ни бюджета, ни даже электричества для съёмок, – один только телефонный звонок Жданова в глубокой ночи, стеречь который пришлось в Доме связи на двоих с дежурной телефонисткой, скукожившись от холода на деревянной лавке и укрывшись принесённой из ЦОКС реквизитной шинелью.

В пассиве – ноль, абсолютныйzero, идеальная пустота. В активе – десяток едва различимых слов, через трески и шумы на линии, через Волгу и Великую степь пробившихся из Кремля в Ату. Вот и весь баланс. Эйзена этот баланс удовлетворял совершенно: точка опоры дана, а уж перевернуть мир он как-нибудь сумеет, не впервой.

Сначала надо было раздобыть плёнки. Её не было – вообще, ни единого метра. Мизерные запасы целлулоида, что лежали в складской каморке ЦОКС, предназначены были исключительно для «Боевых киносборников» и потому отнесены к фронтовым нуждам: не посягнёшь. Да если и рискнёшь – хватит едва ли на минуту экранного времени. Эйзен же таких минут замыслил около трёх сотен.

Кинофабрика в далёкой Казани работала, но вся выработка шла прямиком на фронт: фотолента – военным, кинолента – хроникёрам, рентген-пластины – госпиталям. Мелкие производства целлулоида в Союзе встали, сотрудники ушли на фронт.

– Мы достанем плёнку в Голливуде, – заявил Эйзен.

– И снимать поедем туда же, – легко согласился Тис.

– И на роль Грозного позовём Кларка Гейбла, – поддержал Александров.

Он только что был назначен худруком ЦОКС, то есть формальным шефом обоих; это вызывало неловкость, и троица безуспешно пыталась преодолеть её шутками.

А Эйзен вовсе не шутил. Его утопическая, казалось бы, идея имела вполне твёрдое основание – из двух звонких, серебром звенящих слогов: «ленд-лиз».

Вскипела переписка. Союзники на поставкуKodak оказались готовы, но сомневались, имеются ли на Тянь-Шане – Oh Gosh, where the hell is it?[12] – хоть какие-то условия для production.

Тогда – была не была! – со склада всё же достали куцые метры отечественной «Тасмы», чтобы, к ужасу местных бюрократов от культуры, снять не положенный боевой альманах, но – авантюра чрезвычайная, по военным временам и расстрельная – рекламный ролик. Рабочее название: «Эйзенштейн в эвакуации». Сам герой, в зависимости от настроения, именовал его «Ифигения в Тавриде» или «Ленин в Разливе».

Сюжет был прост и полон достоинства, а между строк (между кадров?) ещё и сочился неподдельной любовью к англо-американской культуре: не согбенный трудностями гений то работает вдвоём с композитором над музыкой к фильму (конечно же, на роялеBeсker Brothers), то читает книгу в домашней обстановке (конечно же, by Lewis Carroll), а то пишет научную статью (конечно же, about Charlie Chaplin). Смотри, Америка! Советские маэстро крепки и надёжны, как и советские танки, – не испугать ни войной, ни эвакуацией.

Америка смотрит внимательно: замечает и томик лимериковby Langford Reed, что лежит на прикроватном столике героя; и мексиканский ковёр, украшающий спальню; и ноты by George Gershwin среди бумаг на рояле. Америка впечатлена, Америка восхищена – и выделяет нужные километры плёнки в счёт будущих прав на прокат картины. Hooray and hallеlujah![13]

Никто – ни в США, ни в Советском Союзе – никто, кроме рабочей группы ЦОКС, не знал, что для изготовления минутной рекламки поставили с ног на голову едва не всю Алма-Ату.

Показывать здесь было попросту