Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

нечего: павильоны не возведены, натурные декорации не выстроены, монтажные и производственные цеха отсутствуют, съёмок никаких нет и в помине. Потому работали исключительно героя – не только главного, но пока и чуть ли не единственного на проекте «Иван Грозный».

Снимать в «лауреатнике» было нельзя: дом напоминал улей, а забитая книгами каморка Эйзена – угловые соты с двумя окнами. Хотели было организовать «гнездо гения» в квартире секретаря горкома (и даже софиты в многокомнатные хоромы завезли, и свет уже выставили), но Эйзен воспротивился, мол, неинтеллектуально: золотые росписи по стенам и лепнина по карнизам смотрелись в кадре и правда вызывающе буржуазно. Перебрались в люкс гостиницы «Центральная» – Эйзен воспротивился опять, мол, невыразительно. Тогда плюнули искать готовое и построили задник для засъёмки прямо на ЦОКС.

Эйзен лично руководил развеской мексиканских деталей по фону и раскладкой книг, что попадали в кадр (благо томов на английском взял в эвакуацию достаточно). Портрет Чарли, вынесенный на передний план, едва не загораживал сидящего в декорациях режиссёра, но именно такая мизансцена казалась правильной: великий Шарло словно вступался за советского друга и всемирно известным лицом своим голосовал за выделение требуемых тысяч метровKodak.

Предметы быта для декорации собирали по домам начальства: у кого – кровать, у кого – лакированную тумбочку; Эйзен, чья мебель в «лауреатнике» была сколочена из полуразваленных ящиков для винограда, отверг десять кроватей и почти столько же тумб, прежде чем нашёл подходящие. Дольше, чем о мебели, размышлял только о выборе домашнего халата: ассистенты приволокли целую дюжину, и был соблазн использовать полосатый узбекский чапан (отлично бы смотрелся в кадре!), но Эйзен отдал предпочтение всё же европейскому платью – побоялся испугатьAmerican colleagues чрезмерной экзотикой.

Снимали «логово гения» за полночь, когда в ЦОКС давали электричество. В павильоне было к тому времени уже так холодно, что изо рта шёл морозный пар, и Эйзену пришлось играть самого себя с буквально затаённым дыханием: листать книгу, писать в блокноте – не дыша. Иначе вряд ли союзники поняли бы, почемуMr. Eisenstein живёт и трудится при минусовых температурах. Плёнки в запасе было ровно на один дубль, и его Эйзен отработал блестяще.

Для следующего сюжетца – работа над музыкой в паре с композитором – неделю искали нужный рояль по всем домам культуры и музеям, но ни английского, ни тем более американского инструмента не обнаружили. Пришлось потрудиться мосфильмовским бутафорам и превратить питерскийDiederichs в заокеанского собрата. И Тису пришлось потрудиться – заснять рояль так, чтобы подлог не был бы заметен. Справились все, включая и героев кадра; впрочем, их главная задача снова была – затаить дыхание…

Так, едва дыша и целиком израсходовав скудные запасы целлулоида, Эйзен &Co собрали-таки рекламный ролик – пожалуй, самый недорогой из всех, что когда-либо видал Hollywood. И самый действенный: в результате было выделено Kodak аж на три серии с лихвою. Эйзен, который всегда славился перерасходом плёнки, эту самую лихву попросил увеличить максимально, ему пошли навстречу: please feel free to ask more, Mr. Eisenstein![14]

Следующая задача была сложней – собрать актёров. Персонажей в картине было задумано множество, и каждый – яркий предельно и одновременно характерный. Ещё в «Алмалыке» Эйзен понял: он делает не фильм, но Фильм – чтобы любой объект в кадре был бы не просто вещью или персонажем, а выражением своей архетипической сути. Пусть на экране будет не абы какой скоморох, а Скоморох – как его представляют в сказках. Не абы какая царица, а Царица – как её описали бы и Пушкин с Лермонтовым, да и любой начинающий поэт. Не абы какой опричник, а Опричник – символ пёсьей верности хозяину и такой же пёсьей жестокости… Для каждого героя Эйзен загадал исполнителя – как всегда не мелочась и возжелав только крупных артистов, толькоsoviet stars, даже для второ- и третьестепенных линий. Дело было за малым – стянуть эти звёзды в единое огромное созвездие; пока же география их рассеяния – эвакуации – измерялась тысячами километров и покрывала весь юго-восток самой большой в мире страны.

Где-то в Новосибирске нянчился с новорождённым сыном Черкасов – на экране пафосный Невский, а в жизни нежнейший отец и послушнейший муж. Этого можно выманить в Ату лишь с одобрения жены – и Эйзен пишет ей как «наиболее решающей инстанции» ворох страстных писем, и льстя, и рассыпаясь в комплиментах, и суля, и взывая к супружескому тщеславию.

Неподалёку, в каком-то сибирском госпитале, маялся чахоткой Мгебров. И Эйзен вызывает его, еле ходящего, с безапелляционным приказом «немедля ожить и явиться пред очи творца, то бишь режиссёра», попутно организуя в Ате и лечение, и усиленное питание, и великанские дозы целительного кумыса.

А в Ташкенте скучала по большим ролям Раневская. Эта сама готова примчаться первым же поездом, но за неё Эйзен бьётся в ином измерении и с иным врагом: в лице актрисы начальство улавливает внезапно «следы семитизма» и упирается колом – не утверждает на роль, хоть кол на голове теши. И Эйзен тешет этот кол, и тешет, и тешет.

В том же Ташкенте обитал и вечно занятый Ромм. Его Эйзен уговаривает сыграть («к чертям собачьим, Эйзен, вы в своём уме?!») женскую роль – Queen Elisabeth, порочную Рыжую Бесс. «Ох и умеете вы убеждать, Эйзен!»

Это же говорит ему и Луговской – не актёр, но большой поэт, что ещё недавно топил депрессию в дешёвой водке и ташкентских арыках (откуда каждый вечер его вылавливали пьяным до обездвиженности, опасаясь обнаружить уже утопшим), а нынче вот приехал в Ату и пишет стихи для «Ивана Грозного».

Это же говорит Эйзену и Уланова – не актриса, но великая балерина. Вчера ещё танцевала в крошечном театрике у Зелёного базара, куда перевели весь Большой, а нынче вот примеряет грим царицы…

Сидя в кабинетике под крышей ЦОКС и пару-тройку раз в день выбегая в Дом связи – отправляя и получая письма, телеграммы, бандероли, – Эйзен сокрушал всё, что стоит на пути к Фильму: страхи и сомнения актёров, амурные узы и семейные обязательства, стереотипы, амплуа, предрассудки, этническую нетерпимость. Диагнозы и болезни, субординацию, этические и бюрократические нормы. Границы профессии и пола, союзных республик и возраста, бюджета и физических свойств человеческого тела.

На Волге грохотала самая долгая – полгода! – и самая кровавая мясорубка этой войны, Сталинградская битва. А в сонной Алма-Ате, обойти которую можно всю за какие-нибудь час-полтора, где ишаков и верблюдов на улице больше, чем людей, а сами горожане до сих пор обитают в глинобитных домичках, – там готовилась трёхсерийная картина о средневековой Руси. Слыхано ли? Мыслимо ли? Театральный и киномир бурлил восторгом, и возмущением, и