Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

Посмотреть на съёмки собиралась вся Алма-Ата. Уже на закате к цоксовским дверям слетались пацанята с окрестных детприёмников, затем подтягивались молодёжь и люди постарше, включая старушек в белых тюрбанах и ни слова не говорящих по-русски дехкан. Можно было попросту не пускать их в павильон («Здесь вам не цирк, товарищи трудящиеся Востока!»), но Эйзен разрешил: пусть-ка подышат, хоть согреемся. Живые батареи часто не выдерживали смену и засыпали тут же, прикорнув на каком-нибудь ящике в уголке; их не будили – сон обогреву не помеха.

А вот кого хотели бы, да не могли разбудить – это массовку. Составляли её из выделенных военкоматом ветеранов и солдат, что прибыли домой на побывку. (А где ещё сыскать в казахском городе да во время всеобщего призыва сотню-другую русских лиц?) Обряжали и в чёрный люд, и в бояр – часто одних и тех же мужичков, хоть и в разных гримах. Помучается такой актёр-любитель смену или две, лупя слипающиеся глаза, а на третью ночь возьмёт и пропадёт – забьётся куда-нибудь под лестницу или в сундук с реквизитом и задрыхнет до утра. Зови-ищи его по всей огромной ЦОКС! Ассистенты с ног сбивались, пытаясь согнать воедино статистов, но военная смекалка всегда побеждала тыловую старательность: сколько ни тщись, а треть массовки после полуночи исчезнет, словно заколдованная. Пришлось Эйзену ввести «ночной коэффициент» – гримировать и одевать массовки на треть больше, чем нужно для кадра. Ругать побывочников не поднимался язык – скоро они опять отправлялись на фронт.

Единственное, что хоть как-то дисциплинировало вольных статистов, это ужин. Подавали его посреди смены, часа в два-три пополуночи, и все бодрствующие получали свою миску стылой каши или супа, от которого у неженок сводило зубы, до того холоден (пару раз Эйзену показалось, что в супе похрустывают льдинки). Разогревать котлы с едой на ЦОКС было попросту негде.

Холод из павильонов ушёл только в мае, чтобы скоро смениться другой бедой – нестерпимой жарой. На три летних месяца ЦОКС превратилась в печку: днём солнце прожаривало её – основательно и до последнего камешка, а ночью она сама – съёмочную группу. Однако воспоминания о недавней морозилке облегчали страдания: потеть лучше, чем коченеть, это твердили все, кроме гримёров. Эйзен же едва ли заметил, как перескочил из ватника в холщовую робу – летнюю униформу.

Режиссёрские заботы были важнее, чем времена года, атмосферные фронты и смена температур: под Эйзеновым крылом собралось в Алма-Ате даже не созвездие – целый Млечный Путь из малых, крупных и крупнейших советскихstars – актёров столь разных и по возрасту, и по театральным школам, что вряд ли их когда-нибудь ещё ждёт подобная встреча. Великие на сцене и известные во всём Союзе, в жизни они походили на младшую группу детского сада – с тем только отличием, что малыши уже научены слушаться старших.

Истерики в павильоне и вне, болезни мнимые и вызванные алкоголем, капризы, страдания, скандалы, бурные романы и не менее бурное их завершение – подобной театральной рутины Эйзен перевидал в Алма-Ате так много, что затруднился бы перечислить. Но обыденные проявления актёрства – удел мелких звёздочек. Настоящие жеstars были выше этого, и Эйзену пришлось дотягиваться до каждой по отдельности, чтобы заставить сиять в Фильме, – подбирать отдельные ключи для каждого звёздного сердца.

Черкасов долго, болезненно входил в роль. Уже загримированный под Ивана, маялся на площадке бревном, не умея схватить утерянную со вчерашнего дня походку или жестику, – пока на помощь не приходил режиссёр.

– Салют, Коко! – выпрыгивал из-за угла Эйзен, корча дурацкую рожу[15]. – А ш-ш-ш-ш-што мы сегодня будем делать?

Мечтавший в детстве быть клоуном, Черкасов мгновенно включался в игру.

– Салют, Сер-р-р-р-р-рж! – орал двухметровый Иван Грозный басом и почему-то с немецким акцентом. – Ми бутем сегодня работать на ар-р-р-р-рена!

– А ш-ш-ш-ш-што ты нам сегодня покажешь на ар-р-р-р-рена? – Эйзен пищал самым тонким из своих фальцетов, рискуя сорвать голос.

– Я буду вам показать убийство! – Монарх приседал на корточки и хлопал себя ладонями по ягодицам. Золочёное платно его глушило хлопок (всё-таки парча высшего качества, экспортная!), и приходилось задирать подол до поясницы и бить по заду повторно, пока не раздавался желанный звонкий шлепок. – Убийство души Ивана Четвёр-р-р-р-ртого!

– Хо-хо-хо, Кокошенька! – Раскорячив ноги колесом и вихляя задом, Эйзен ковылял прочь. Привычные к «игре в клоунов» осветители только успевали убирать с режиссёрской траектории провода. – Я тьебя боюс!

– Уа-ха-ха-ха! – демонически хохотал помазанник и бросался следом, по пути хватая подаваемый реквизитором посох и грозя всем вокруг – массовке, зрителям. – Всье бойтес! Гримьор-р-р-р-ы – бойтес! Монтажьор-р-р-р-ры – бойтес! А опер-р-р-раторы – не бойтес! Вы мне нужны – р-р-р-р-работаем сцену! Мотор-р-р-р-р!

– Мотор! – подтверждал Эйзен, плюхаясь в своё кресло и отмахивая рукой.

Сердце билось после пробежки как бешеное, но не болело ничуть. Наверное, знало: лучшие сцены у Черкасова получались именно после клоунады…

Бирман же, наоборот, нуждалась в предельно академическом подходе. Мхатовка до мозга костей, она душу вынимала из Эйзена расспросами о своей героине, а перед сменой часами сидела в гримёрной, «ища зерно роли» и «входя в состояние». Драма была в том, что нередко объявленные кадры не успевали заснять и переносили на следующий день – и нервы, потраченные на высиживание, оказывались сожжёнными впустую; отсидевшая всю ночь загримированной и «в образе» актриса отправлялась домой, даже не выйдя на площадку. Бирман переживала так, будто каждый съёмочный день был – последний в жизни. Переругалась со всеми, коря за недостаточную разработку персонажей. А в промежутках между бранью и душевными муками писала Эйзену многостраничные письма о своём видении роли – в стихах.

Эйзен отвечал (сочинять поэзию не было времени, но на прозу хватало). И водил в зоопарк изучать пластику животных – это уже другого актёра. И беседовал о Возрождении – это уже с третьим. И мирил супругов. И давал сеансы психоанализа. И искал массажиста, и выписывал из Москвы лекарства. И влюблял в себя, и притворялся, что влюблён. И служил плакальной жилеткой, и откровенничал по запросу, и делал ещё сотню вещей, что раньше не умел, но вот пришлось – и научился. Он бы и тысячу сделал – только бы помочь артисту раскрыться. Себя бы наизнанку вывернул и бросил ему под ноги – ради задуманного кадра.

Для остальной же группы у него имелось универсальное средство – не личного, а массового действия и безотказное совершенно: смех. Эйзен смешил всех, кто на благо Фильма мёрз или потел (зависимо от сезона) в павильонах ЦОКС. Сало, соль и перец в юморе – для световиков. Тонкость и нюансы – для монтажниц. Pure English humour – для изысканных костюмерш. И для всех поголовно