Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг - Гузель Шамилевна Яхина

В поисках блика, что в нужный момент зажжёт зрачки – гневом, безумием, любовной страстью, – он ползал вокруг актёра пауком, по часу-полтора выставляя зеркала и софиты. Играя с тенями, выращивал их до гигантских размеров – чтобы распластались во всю стену, до потолка, подминая под себя героев. И вытягивал тени, и заострял, и искажал, превращая в чудовищ. И тени слушались его, как приручённые: ложились послушно в нужные места (даже в подглазья актёра, для углубления взгляда), карабкались по сводам, скрывали и обнажали, делили пополам и окутывали полностью, растекались прозрачно или густели до черноты.

Тьма покорялась Москвину, не иначе. А Москвин – признавал гений Эйзена; впервые за жизнь он встретил режиссёра, кто по-настоящему нуждался в теневой стороне бытия. Два немолодых и видавших многое мэтра нашли друг друга и воспылали взаимно. (У одинокого Москвина случались нередко и любовные интрижки – с местными «охотницами». Эйзен, чья каморка в «лауреатнике» лежала этажом ниже, аккурат под комнаткой оператора, при желании мог вести учёт этим романчикам, но заботился единственно, чтобы они не происходили на площадке и не мешали работе.)

При свете дня, когда электричество в Ате служило городу, а ЦОКСово здание стояло полупустое и холодное, Эйзен с Москвиным гуляли и разговаривали. Мерили километры – от магометанского кладбища до русской Крепости, от окутанного миазмами Скотного базара до новёхонького оперного театра в сиянии белейших колонн – и бесконечно обсуждали, обсуждали.

Строгая геометрия улиц Алма-Аты, словно расчерченных по линейке, напоминала Ленинград. А пышная зелень, целиком поглотившая и растворившая эту строгость, – райский сад. «Таким и надо делать Фильм! – восклицал кто-то из двоих (и неважно, кто именно, режиссёр или оператор). – Графически безупречным, выверенным до миллиметра, аскетичным даже – и одновременно византийски пышным в деталях! Чтобы роскошь эта вспыхивала иногда, выплёскиваясь из кадра, до того щедра, – и вновь угасала, неумолимо подчиняясь линии и структуре».

В створе любой улицы, сбегающей сверху вниз, от предгорий и до степи, открывались горы – и взгляд неизбежно стремился к ним, на каждом перекрёстке и каждом повороте. Горы глядели на товарищей – то прячась за домами, то возникая опять, уже чуть изменённые, чуть иного оттенка или чуть придёрнутые облаками, – но всегда и неизбежно образующие горизонт и задающие рамку жизни. Так и надо делать Фильм! Визуальные мотивы пусть пульсируют в кадрах – то частым пунктиром, а то изредка, акцентами, – но неизменно возвращаясь к зрителю и заплетаясь в лейтмотив.

Иногда воздух бывал прозрачен, и глядеть на снежные вершины – больно, так близки и до того сияющи. А иногда – дымчат и мягок, и растворённые в нём горы словно теряли плоть, превращаясь в миражи. Так и надо делать Фильм! Некоторые кадры – с линейной перспективой, выверенной до волоска и с беспощадной ясностью. Другие же – с перспективой воздушной, живописной, мистической, чтобы задние планы терялись в глубине кадра и больше скрывали, чем показывали. Толика дыма из генератора, толика рассеянного света – и фоновый воздух задышит, углубляя план и оживляя картину.

Так, беседуя друг с другом, с вечными горами и юной Алма-Атой, оператор и режиссёр придумывали Фильм – уже не драматически, а технически: художественные образы переводя на язык оптики и кинетики, архитектуры и геометрии.

Когда же наступал вечер и гряды, вспыхнув попеременно всеми красками спектра, от алого до кобальта, наконец-то гасли во мгле, оператор тьмы и режиссёр тьмы спешили в ЦОКС. Окна студии уже светились – на огоньки слетался, как рой ночных мотыльков, кинолюд из «лауреатника» и окрестностей. Выставляли софиты и камеры, запускали генераторы дыма – можно работать.

И Эйзен с Москвиным работали: делали фото- и кинопробы, репетировали с актёрами, тестировали прогулочные идеи и непривычный для обоихKodak (пока из Америки пришла только пара коробок, со дня на день ждали основную партию – для начала съёмок).

Тиссэ, вписанный в состав рабочей группы вторым оператором, являлся на все смены без исключения: помогал осветителям, зеркальщикам, такелажникам. До камеры допущен не был. На совместные променады его не приглашали, а в иных консультациях ас Москвин и не нуждался.

Кому принадлежит История? Кто смельчак, смеющий объявить её собственностью?

Когда-то дерзнул Эйзен. Работая «Невского», считал и князя, и его деяния, да и всю Русь далёкого тринадцатого века – своими: «как расскажу о них – в то и поверят». И ведь рассказал – и ведь поверили! Ну и что с того – нынче, всего-то пять лет спустя?

Нынче в Алма-Ате Эйзен устраивает для рабочей группы специальный показ «Александра Невского» с многословным введением: «Смотрите внимательно, как не надо работать с историей». Как не надо строить героя («За абсолютную плоскость „Невского“ называют фреской. Недогадливым поясняю: это эвфемизм для обзывания картонкой и банальщиной»). Как не надо изготовлять реквизит («Все обвешаны цацками, как лошади – парадной сбруей»). Как не надо строить сюжет («Драки много – толку мало»). Эйзен повторяет «не надо» сотни раз; слово «нельзя» не произносится, но резюме это резкое и так висит в воздухе.

Он формулирует иной итог – несколько туманный, но возбуждающий фантазию: «Мы будем искать нашего героя, нашего Ивана-царя на путях человечности. Оставим историкам цифры и даты, точность костюма и правильность декорации. Поднимемся выше – на небосводы гуманности и высшего смысла. Может показаться, что Грозный блуждал категорически иными путями – грехов и пороков, и нам за ним дорожка туда же. Но нет! Наша, как художников, как советских граждан, дорожка – к человеку. Покажем в фильме Ивана-человека – не куклу, не Кощея и не пугало огородное. И покажем его другим людям – чувствующим, страдающим, ошибающимся, восприимчивым людям. Не оправдывая героя и не обеляя, но понимая, а главное – сочувствуя. И приглашая к сочувствию зрителя. Без сострадания нет искусства».

Эйзен более не хотел владеть Историей. Он делал историческую картину, но от Истории – отказывался.

Пусть владеют ею работники науки – копая вглубь веков и стряхивая пыль со скелетов, слагая факты и обнажая скрытые до поры истины, – со всей возможной беспристрастностью. Пусть владеют пережившие её – о Революции рассказывают подпольщики, о войне солдаты – со всей возможной страстью очевидцев. Пусть владеют ею угнетённые и жертвы – обличая насильников пред Высшим судом, а насильники – оправдываясь и излагая свою версию. Пусть владеют матери, чьих сынов убила война, – чтобы выплакивать скорбь, – и дети, стыдящиеся отцов, – чтобы самим стать лучше. И народы – гонимые и процветающие счастливо, гегемоны и вассалы. И религии – признанные и объявленные вне закона. И коллеги по цеху, и эмигранты, и искатели счастья с большой дороги. И