Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

class="p1">В тот вечер, вопреки своему обыкновению, я засиделся за ужином; когда же тот завершился, я налил полный бокал первосортного «Лакрима Кристи» и, тайком подмешав в него не имеющее вкуса, но сильнодействующее снотворное-опиат, подозвал своего камердинера и велел ему выпить за мое грядущее счастье. Винченцо с готовностью повиновался, осушив бокал до последней капли. Ночь выдалась бурной: на улице завывал сильный ветер, перемежавшийся дождевыми шквалами. Винченцо убрал со стола, заметно зевая при этом, затем, повесив на руку мое пальто, отправился к себе в маленькую спальню, смежную с моей, чтобы почистить его там, как обычно. Тем временем я раскрыл книгу и сделал вид, будто целиком погрузился в чтение, а сам терпеливо ждал.

По истечении получаса я осторожно подкрался к двери и заглянул к нему. Как и было задумано, мой камердинер, побежденный внезапным и сильным действием опиата, рухнул на постель и крепко заснул; непочищенное пальто лежало тут же. Бедняга! Глядя на него, я не мог удержаться от улыбки; верный пес был посажен на цепь и не мог уже броситься за мною по следу – по крайней мере, в эту ночь.

Я оставил его в таком состоянии, а сам завернулся в широкий плащ, плотная ткань которого укрыла меня целиком, почти до самых глаз, и поспешил прочь, к счастью, никого не встретив по дороге. Сквозь бурю и мрак ноги сами несли меня в сторону Кампо-Санто, обители все знающих, но не выдающих своих тайн мертвецов. Меня ожидало там одно дело, которое необходимо было исполнить. Я понимал, что, если бы из предосторожности не опоил снотворным своего слишком преданного слугу, у него, несмотря на все обещания, могло возникнуть искушение проследить за хозяином, куда бы тот ни направился. Зато теперь я чувствовал себя в полной безопасности, поскольку оставалось еще четыре часа, прежде чем Винченцо очнется от своей летаргии, а тем временем я вернусь обратно.

Напрягая все силы, чтобы как можно скорее исполнить задуманное, я все-таки провозился гораздо больше, чем изначально думал, и к тому же с куда большим омерзением и неохотой. Это была ужасная, отвратительная работа, посвященная последним приготовлениям, и когда я окончил ее к своему полному удовлетворению, то почувствовал, как ледяные миазмы смерти пронизали все мое существо до мозга костей. Я дрожал от холода, подгибающиеся ноги с трудом держали меня в вертикальном положении, а зубы стучали, словно у человека, страдающего тяжелой лихорадкой. Но важность заветной цели подкрепляла мои силы ровно до той минуты, пока дело не было сделано, я имею в виду декорации для последней сцены грядущей трагедии. Или комедии? Как вам будет угодно! Да, мне известно, что в нынешнем мире позор обманутого мужа – не более чем популярная шутка, которой шепотом делятся подобные вам послушные винтики неповоротливой законодательной машины. Однако в моих глазах – вот так уж я странно устроен – бесчестие являет собой худшее зло, нежели смерть. Если бы все, кого обманули и предали, чувствовали то же самое, Фемиде пришлось бы поменять понятие о справедливости. Какое счастье – разумеется, для юристов, – что не все мужчины столь щепетильны!

Вернувшись после своей жуткой прогулки под проливным дождем, я застал Винченцо по-прежнему крепко спящим и счел это добрым знаком, потому что, встреть он меня на пороге в столь плачевном состоянии, у него появились бы серьезные основания беспокоиться за мое здоровье – как телесное, так и душевное. Увидев самого себя в зеркале, я весь затрясся от ужаса. Передо мной предстал мужчина с глазами затравленного хищника, сверкающими из-под копны спутанных седых волос, с бледным, изможденным лицом, скорее похожим на застывшую суровую маску безжалостного инквизитора средневековой Испании. По его темному плащу стекали на пол блестящие струйки дождевой воды; руки вместе с ногтями были покрыты свежими черными пятнами, как будто он только что рыл ими землю; обувь отяжелела от налипшей грязи и глины, и всем своим обликом он напоминал человека, совершившего какое-то отвратительное деяние, слишком чудовищное, чтобы даже упоминать об этом. Некоторое время я смотрел на свое отражение, содрогаясь от страха, но потом тихо рассмеялся, испытывая какое-то злобное наслаждение. Я поспешно сбросил с себя перепачканную одежду, спрятал ее подальше от посторонних глаз и, облачившись в халат и тапочки, бросил взгляд на часы. Стрелки показывали половину второго – близился рассвет дня моей женитьбы. Меня не было три с половиной часа. Я прошел в свою гостиную и устроился за письменным столом. Через несколько минут после того, как пробило два часа, дверь бесшумно отворилась, и на пороге возник Винченцо, еще толком не проснувшийся до конца, с озабоченным и вопросительным выражением на лице. Он сонно улыбнулся и явно испытал облегчение, застав меня за моим обычным занятием, преспокойно сидящего на привычном месте. Я, конечно, разыграл удивление:

– Черт побери, Винченцо! Что с вами приключилось?

– Ваше сиятельство, – пролепетал он, заикаясь, – это все ваше вино, я непривычен к такому! Вот и заснул.

Я рассмеялся, притворившись, будто сам подавляю зевоту, и поднялся с кресла.

– Это да, – произнес я беспечно, – меня самого чуть не сморило! К слову, если я не хочу клевать носом на собственной свадьбе, пора бы мне тоже прилечь. Buona notte.

– Buona notte, синьор.

И пошли спать, каждый в свою комнату: он, довольный тем, что я весь вечер просидел у себя, а я – с дикой радостью в сердце при мысли о том, что я приготовил там, в темноте, вдали от любых свидетелей, если не считать грозы и ревущего ветра.

Глава 34

Утро долгожданного дня выдалось ясным и свежим, хотя сильный ветер, начавшийся прошлым вечером, все еще дул и быстро гнал по лазурному небу белые облака, мчавшиеся наперегонки, словно парусники во время регаты. В воздухе ощущался чистый, бодрящий морозец, и толпы, заполнившие Пьяцца-дель-Пополо и Виа Толедо, готовые предаться разнузданному веселью масленичного четверга, единодушно пребывали в отменном расположении духа. По мере приближения условленного часа люди во множестве, хоть и небольшими группами, стекались к собору, стремясь по возможности занять места в часовне Святого Януария или подле нее, чтобы лучше всех разглядеть роскошные одеяния немногих избранных гостей, приглашенных на церемонию моего бракосочетания. Торжество было назначено на одиннадцать; примерно за полчаса до того я сел в свой экипаж в сопровождении герцога ди Марина, который выступал в роли шафера, и отправился к месту действия. Облаченный во фрачную пару безупречного кроя, демонстрирующий тщательно уложенные волосы и бороду, а также учтивые манеры, в