Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

– Слышали ли вы об Ильдусе Ахметзянове? – спросил я.

Возбуждённых ответов, бурных высказываний не последовало. Молчание прервала девушка в очках с тёмной оправой, сидящая в первом ряду.

– Это абый, который читает стихи Тукая?

– Правильно. А чем он ещё занимается?

Мне самому стало неловко от неправильно сформулированного вопроса. У татар есть поговорка, что мужчине и сорока профессий мало. Чем только человек может не увлекаться. Я скорее повернул ход мыслей в другую сторону:

– Он похож по облику на Тукая? В каком театре он работает?

Вспомнили всё-таки. Ильдус Ахметзянов немного выше и полнее Г. Тукая, но своим лицом, высоким лбом, острым взглядом сильно напоминает нашего великого поэта. Студенты не смогли только сказать, какие же роли он исполняет в театре Г. Камала. И никто не знает, оказывается, что Ильдус Ахметзянов со своим братом Рашидом, самым национальным поэтом, автором стихотворения «Площадь голодовки», в начале 90-х годов прошлого века в течение тринадцати дней голодал, борясь за свободу и независимость.

Мне очень хотелось рассказать им о своём знакомстве с обоими артистами, о том, как я с ними в одно время лечился в «обкомовской больнице», но видя, что никто не заинтересовался, решил сохранить всё на бумаге.

Четвёртое письмо. Про любовь связиста

В предыдущих письмах речь шла о выдающихся личностях, известных и уважаемых многими людьми. Теперь настало время «опуститься на землю», написать о человеке, который в самые трудные мгновения был рядом со мной, подал мне в руки ложку, стакан воды.

Забрав из «распоряжения» Лейлы и Оксаны, меня спустили в неврологическое отделение, в двухместную палату. Моим соседом оказался Наиль Джамалиев, по профессии связист. Он тоже после инсульта, но чувствует себя гораздо лучше меня. Познакомились и вроде неплохо начали вместе жить. Через несколько дней к нему пришла жена с детьми: сыну примерно 14–15 лет, дочери чуть меньше. Я обрадовался за соседа, значит у человека семья, есть кому заботиться о нём. Только почему-то его среднего роста, с тёмной пигментацией на лице, скромно одетая жена, словно человек, зашедший просить в долг, подошла к мужу нерешительно, будто считая каждый шаг. Все трое топтались у двери. Подумав, что они стесняются тревожить больного отца, я ответственность взял на себя и обратился к ним:

– Проходите, проходите, не стойте как чужие, у порога.

Затем, решив, что сосед мой спит или не видит гостей, добавил:

– Наиль, вставай, дети твои пришли.

После моих слов он привстал и уселся на краю кровати, а дети приблизились к отцу и, будто пропуская мать, расположились поодаль. Жена, положив свёрток, который держала в руках, на стул, тихими шагами медленно подошла и присела рядом с мужем.

– Как твоё самочувствие, Наиль? Выздоравливаешь? Мы очень переживали. Приходили и в реанимацию, но нас не впустили.

Я только отвернулся в сторону, чтобы они могли обняться, поцеловаться, но вдруг услышал слова, способные любого свалить с ног.

– Я ведь говорил тебе, и не раз, чтобы не беспокоили.

– Дети упросили, хотят видеть папу, вот и привела, – сказала женщина каким-то тусклым, виноватым голосом. – Сама бы не стала тебя беспокоить. Дочка сильно тоскует по тебе, говорит: «Во сне папа погладил меня по голове, поправил волосы», бредила тобой.

– Я ведь сказал тебе, не раз повторил, что ухожу к другой женщине. Не играйте на нервах, рассказывая какие-то несуразные сны!

Жена молча встала, постояла, взяла со стула свёрток и, не зная, куда деть, повернулась в мою сторону:

– Абый, я приготовила плов, можно вам оставлю?

Я глазами показал на свою тумбочку. До сих пор не могу понять свой слабовольный поступок, как я мог принять у чужой женщины свёрток. Потому что плов оказался с «комками». Даже не приветствуя такое отношение мужа к жене, обиженно отказавшегося от еды, имел ли я право быть посредником? То ли уважительное отношение к еде, заложенное с молоком матери, повлияло, то ли подумал, что после ухода жены и детей, вместе поедим, честное слово, не могу объяснить свою «сентиментальность».

Будто вспомнив срочное дело, быстро развернулась и ушла сначала жена, затем сын, у которого, похоже, начала проявляться мужская гордость. Лишь дочка беспомощно остановилась у двери и неотрывно, словно прощаясь навсегда, смотрела своими чёрными, как смородина, глазами на отца, который успел уже улечься на постель. В этом взгляде было скомкано всё: обида, надежда, любовь, оскорбление, тоска, раскаяние…

И, особенность инсульта, – в глаза набегают слёзы, готовы вот-вот брызнуть.

Не успела девочка перешагнуть порог, в палату ворвалась, как ураган, красивая молодая особа. От поднятого ею ветра, казалось, девочка чуть не упала. Не утруждая себя закрыванием двери, с ходу бросила на стул, стоящий у кровати Наиля, лёгкое кожаное пальто и, не успев сказать «привет, милый», пока связист пытался привстать с постели, опрокинула его навзничь и начала неистово целовать его лицо, глаза, губы. На словах хоть и говорят, что глаза подчиняются воле разума, но всё-таки побеждает интерес (а может, желание). Я не мог отвести глаз от полных стройных ног и бёдер женщины, которая, стоя ко мне спиной в наклонку, ласкала Наиля. Даже на какое-то мгновение ваш высоконравственный педагог-абзый позабыл о том ребёнке. Оказалось, кто-то крепко закрыл дверь. А здесь продолжалось бесплатное представление. Между поцелуями раздавались возбуждённые фразы: «Ты зачем так долго не звонил? Я потеряла всякое терпение, ведь я очень соскучилась по тебе, мой зайчик. Я здесь больше оставаться не намерена, как ты обещал, мы срочно переезжаем в Москву. Ты ещё до болезни говорил, что тебе подыскали работу, квартиру пока снимем». Эти на первый взгляд кажущиеся примитивными слова в основе своей содержали любовный дым – «философскую мысль» – увести связиста от жены, детей. Это было ясно как день.

После долгих поцелуев, после «заимствованных» с русского фраз нашлось место и выражениям на татарском языке: «Шулай бит, матурым? Китәбез дигәч китәбез» («Так ведь, милый? Уедем значит уедем»). А связист напоминавший человека, оставшегося под бревном, эти приторные, искусственные фразы, бессвязные слова принимал, кажется, за искренние, от души сказанные.

Наконец, непрошенная гостья с гордым видом, зная себе цену, медленно выпрямилась и, словно говоря: «Здесь ещё одно насекомое, оказывается, есть», взглянула на меня. Женщина была так красива, будто сошедшая с картины фигура. Высокий стан, тонкая талия, стройные ноги, накрашенное дорогой косметикой утончённое лицо, искрящиеся глаза, спадающие на плечи тёмно-русые волосы и таинственная надменность во всей фигуре, осанке, – всё было уместным. Такая высокомерность присуща потомкам знатных родов или людям, которые имеют за спиной надёжную опору.